Магистр Йота
"- Говорят, твой фандом умер. - Что мертво, умереть не может."
Все, что я не донесла с ЗФБ.
Просто чтоб было.
...

Первая НЦа, единственный фик, за который стыдно, откровенная сублимация, встречайте. Изначально там задумывалась целая история, от которой в результате остался только диалог с Мелиссой.

Название: Беспокойство
Автор: Магистр Йота
Бета: Эгра
Размер: мини, 1351 слова
Пейринг/Персонажи: Кора/Эрика
Категория: фемслеш
Жанр: PWP
Рейтинг: NC-17
Предупреждения: неопределенная АУ (все живы, все остались в стае) неопределенного таймлайна; OOC в глазах читателя
Краткое содержание: Кора навещает раненую Эрику в больнице.
Примечание: все персонажи, вовлеченные в сцены сексуального характера, являются совершеннолетними

От кислого больничного запаха хотелось чихать – или смотаться на другой конец города. Но это было бы глупо. Даже глупее, чем все, что она уже сделала.
Кора остановилась у стойки, осторожно постучала, привлекая внимание. Миссис Маккол подняла голову от компьютера и приветливо улыбнулась. Кора отвела взгляд: укололо знакомым стыдом. Врать она ненавидела.
– Ты же знаешь, что уже очень поздно?
Кора пожала плечами и подумала, что, если ее не пустят, придется все-таки лезть через окно. Не хотелось бы, особенно не зная, куда.
– Скотт меня предупреждал, – вздохнула миссис Маккол.
Конечно предупреждал, подумала Кора, еще бы он не предупредил. Она полчаса ему орала в трубку, отмахиваясь от Дерека и спешно разыскивая хоть одни чистые джинсы. Только потом сообразила: что Эрике машина, все зажило за пару минут, люди перестраховались. Все равно беспокоилась, правда. Как будто смысл был.
Кора промолчала.
– Я нарушаю правила, – прозвучало почти весело.
Кора оторвала взгляд от стойки и посмотрела на миссис Маккол. Та на самом деле улыбалась – всем лицом. Кора склонила голову к плечу, почти неприлично рассматривая: тонкие смешливые морщинки вокруг глаз, большой улыбчивый рот и глаза, как у греческой Геры из университетского учебника по искусству.
Пожалуй, она понимала, почему Эрика влюбилась в эту женщину – три года назад, она рассказывала.
– Иди, – сказала миссис Маккол. – Четыреста тридцать восьмая палата. По коридору, потом два раза налево, третья дверь.
– Спасибо, – кивнула Кора.
Не то чтобы иначе она не нашла бы, но планировка у больницы была действительно дурацкая. Без инструкций пришлось бы идти на запах, подумала Кора, считая двери за вторым левым поворотом.
Лампа в палате Эрики была выключена. Не то чтобы она была им сильно нужна, подумала Кора, прижимаясь плечом к косяку и щелкая выключателем. Свет вспыхнул, ударив по глазам, и Кора пропустила то мгновение, за которое Эрика успела вскочить и оказаться к ней почти вплотную. Получилось странно.
– Неожиданности, – сказала Кора, – это по моей части.
Судя по взгляду Эрики, вместо шутки получилась глупость. Кора дернула плечом, оттолкнулась от косяка, сделала шаг вперед. Посмотрела на Эрику снизу вверх, сказала со вздохом:
– Извини.
– Ничего, – отозвалась Эрика.
Голос у нее был как будто надтреснутый, непривычно хриплый. «Соврала», – подумала Кора и причуялась. Пахло от Эрики привычной усталостью, свежей кровью и странной, глухой тоской, а сердце стучало ровно-ровно, как ненастоящее.
Коре мучительно захотелось проверить: положить руку на мягкую грудь, послушать напрямую. Почти напрямую, но из ночнушки преграда сомнительная, разве что размер скрадывает. Кора тряхнула головой – по-собачьи, сказал бы кто-нибудь с хреновым чувством юмора – и потянулась к ее запястью. Там тоже послушать можно.
– Не надо, – сказала Эрика.
Кора посмотрела на нее и не послушалась. Потянулась за одернутой ладонью, сжала тяжело и резко, как давно не сжимала. Запястья у Эрики были хрупкие, как у птички крылья, и Кора хорошо выучила, как их нужно держать, чтобы не причинить вреда. Отработала так, что и в полнолуние не сорвется.
Эрика дернула уголками губ. Лицо у нее было нечитаемое, и с телом тоже творилось что-то странное. Кора не могла ее понять.
– Я вспоминаю, – медленно проговорила Эрика. – Всегда тут лежала после приступов. Отвратительно было.
Чертовски неловко, подумала Кора, чертовски неловко получилось. Это, наверное, была больная тема, или что-то вроде того. Что-то, что не надо задевать, если собираешься проявлять к кому-то романтический интерес.
Тишина тоже оказалась чертовски неловкой.
– Как ты? – спросила Кора.
– А ты как думаешь?
В голосе Эрики прозвучало что-то живое, вроде ухмылки, и Кора неожиданно почувствовала, как от этого скручивает, тащит по каким-то внутренним рельсам, как смыкается на горле удавка, перехватывает дыхание.
Это было нагло. И красиво почему-то. Глаза у Эрики были от природы желтые, и Кора думала, что отдала бы чертовски много, чтобы увидеть ее до укуса. Чтобы точно знать, что в этом нет ничего сверхъестественного, в той звездно-бархатной тьме под золотой пленкой радужки. Глупые люди, говорящие что-то о карих глазах.
– Думаю, – хрипло отозвалась Кора, – отлично.
– Да ну? – Эрика дернула подбородком и закусила губу.
Розовую, нежную, без вечной помады. Кора представила, как впивается в эту губу своими клыками, как пряная, солоноватая кровь течет в рот, и закрыла глаза. Голова кружилась, и от этого ей показалось, что сделать шаг и приподняться на цыпочки очень легко, а потом, когда тяжесть человеческого, не потерянного в ночи разума вернулась, отступать было поздно, и Кора прижалась губами к этим губам.
Получилось славно. Кора отстранилась, спустя полвдоха, только почувствовав короткий, колкий выдох. Запрокинула голову к потолку, сглотнула нервно, машинально и предупредила:
– Извиняться не буду.
Эрика пожала плечами и неожиданно легко высвободила запястье из ее хватки. Сделала пару шагов назад, опустилась на кровать. Кора помялась пару секунд, отступила к двери, бессмысленно щелкнула выключателем, вырубая свет. Покосилась на Эрику, напоролась на взгляд, насмешливый и ожидающий, и все-таки подошла к ней. Опустилась на колени рядом, почти вплотную, положила голову на колени.
– Я бы тоже поцеловала тебя, – сказала Эрика и опустила ладонь на ее макушку.
Я бы тоже, мысленно повторила Кора, и в это мгновение до нее наконец дошло, и ей показалось, что воздух вокруг неожиданно исчез. Кору тряхнуло, сердце бухнуло где-то в горле, и она все-таки взглянула на Эрику.
В темноте ее глаза казались почти черными, как будто золотые искры-звезды тоже выключили, и Кора на секунду подумала, что, может быть, именно сейчас видит настоящую Эрику. Пахло от нее мутным, и пряным, и зовуще-сладким.
– Черт, – сказала Кора, – черт.
Совершенно беспомощно. Эрика нащупала ее ладонь, накрыла своей и сжала. Кора выдохнула, наклонилась и коротко чмокнула сбитые костяшки. Кожа под губами была сухая и шершавая.
– Может, к черту? – спросила она. – Может, к черту все?
И провела языком между пальцами, прикусила костяшку, чуть оттягивая кожу. Пальцы в волосах сжались, грубо и почти неожиданно. Когти царапнули кожу головы. Кора вздрогнула, шумно втянула воздух и подняла глаза.
Эрика смотрела на нее, и когда их взгляды встретились, Кору встряхнуло, от загривка до копчика, жадно и жарко, до скулящего стона хорошо. Пожалуйста, подумала Кора.
– К черту, – сказала Эрика, и это прозвучало как разрешение.
Кора почти рассмеялась от того, как это оказалось просто, и положила вторую руку на колено Эрики. Медленно погладила, провела ладонью по внутренней стороне бедра, не то комкая, не то срывая тонкий батист. Прижалась губами к лунно-белой коже.
– К черту, – повторила Эрика.
И шевельнулась неловко, шире разводя ноги, дергая Кору за волосы и задевая коленом ее висок. Кора шикнула, глупо, нелепо, качнулась, утыкаясь Эрике в пах.
Толку от ночнушки и правда никакого не было – запах Эрики ударил по всем органам чувств, Кора выдохнула со стоном, лизнула через ткань, широко и жадно, и горький, горячий привкус осел на корне языка.
Эрика сжала ткань, в паре сантиметров выше, скомкала, дернула, открывая и открываясь, и они застонали почти в унисон, когда Кора прижала языком ее клитор и снова лизнула, почти грубо, с нажимом.
Потерлась носом о бледные паховые волоски. Пахло женщиной, теплом и пряной влагой и неявным, странным желанием, и Кора слизывала этот запах, жадно сглатывала, торопясь отхватить побольше, пока не затек язык – не заныл, как все тело, от груди до бедер, жадно и томно.
Эрика дернула ее за волосы, вжала в себя с отчаянным, хриплым стоном, сжала бедрами, как в тисках, перекинула ногу через плечо, давя на поясницу и дразня там, внизу. Кора сжалась, дернулась выше, проехалась языком от щели до клитора и почувствовала, как давит на промежность стопа Эрики.
Бросило в жар, скуляще-жадный, Кора двинула бедрами, притираясь, собирая по крохам горячее, правильное наслаждение, но в этот момент Эрика прижалась сильнее, отозвалась на движение языка, почти насадилась. Кора неловко дернулась, толкнулась глубже, и Эрика отозвалась горячей, сладкой дрожью, почти взвыла и стиснула бедра так, что у Коры перед глазами потемнело.
И расслабилась. Кончила, подумала Кора, и от этой мысли скрутило. Между ног заныло с утроенной силой.
– Пожалуйста, – выдохнула Кора.
Эрика двинула стопой, вниз, почти до клитора, нажала слегка и нежно сказала:
– Сама.
Кора подавилась стоном, попыталась сжать бедрами ее стопу, но Эрика впилась когтями в шею, раздирая до крови, и повторила:
– Сама.
Это оказалось неожиданно сладко – ее властный голос, и дрожащая боль, и когти. Кора послушно дернула молнию на джинсах и запустила руку в трусы. Сжала до боли клитор, царапнула половые губы, застонала невнятно и насадилась на пальцы. Эрика вогнала когти глубже.
Помогло.
Кора уткнулась лбом в бедро Эрики, все еще горячее и влажное, и буркнула сквозь неожиданно накатившую слабость:
– Ну тебя.
Эрика засмеялась, потянула ее к себе, наверх, и шепнула, прежде чем поцеловать, что-то вроде: «Теперь буду вспоминать тебя». «Если загремлю сюда еще раз», – закончила про себя Кора.
Эта мысль не вызывала прежнего беспокойства.

...

Мелочевка совсем.
Вообще, планировался он драббликом про Мелиссу и Лидию, с километрами фапа на Лидию и танцами вокруг фразы: "Брось, Мелисса". Сценка с курящей на крыльце Мелиссой появилась сразу после этого концепта, бгг. Только она в результате и осталась, даже фокальный персонаж сменился, не говоря уже о пейринге :lol: Но это было потом. А сразу после сценки с курящей Мелиссой я надолго забила на фичок и вспомнила о нем только после визитки. Но визитка ошарашила меня пейрингом Мелисса/Эрика, и, раскопав наброски, я решила быстренько перекроить их под другой пейринг. И поняла ужасную вещь: фапать на больную Эрику у меня не получается при всей любви. И пришлось фапать на Мелиссу :lol:

Название: Уют
Автор: Магистр Йота
Бета: Molly_Malone, Джордано
Размер: драббл, 355 слов
Пейринг/Персонажи: Эрика Рейес|(/)Мелисса Маккол
Категория: префемслеш
Жанр: флафф
Рейтинг: G
Примечание: преканон

Миссис Маккол своим присутствием делает уютной даже тусклую больничную палату, и Эрике не хватает воображения, чтобы представить ее дом. Нет, она не завидует Скотту – так, кажется, зовут ее сына. Сама не знает, почему. Наверное, просто не хочет, чтобы миссис Маккол была ее матерью.
Эрика следит за ней из-под полуопущенных ресниц. Дежурство у миссис Маккол закончилось уже двадцать минут как. Она без халата, в обычной одежде, на плече болтается яркая, ужасно несерьезная сумка.
Эрика пытается сосредоточиться. Молнии, заклепки, оранжевый ремешок – только чтобы не смотреть на миссис Маккол. И так помнит: мягкие морщинки вокруг глаз, узкие брови и добрый, невыносимо усталый взгляд.
– Не притворяйся спящей, – улыбается миссис Маккол. – Знаю я вас, подростков.
Ее улыбка кажется Эрике осязаемой.
Миссис Маккол кладет на стул рядом с ее кроватью аккуратно сложенный плед, сверху ставит картонный стаканчик с горячим шоколадом, а рядом – о боже, думает Эрика – кусок домашнего пирога на бумажной салфетке. Миссис Маккол прикладывает палец к губам, и Эрика кивает быстро-быстро, пока она не передумала.
Это смешно, немного нелепо и отдается горячей, шоколадной тяжестью в горле. Эрика сглатывает запах вперемешку с неясным предчувствием и тянется за стаканчиком. Поднять глаза на миссис Маккол не получается.
– Спасибо, – говорит почти шепотом.
Выходя из палаты, миссис Маккол мимолетно касается кончиками пальцев ее макушки, и Эрике кажется, что-то меняется в этом мире от одного простого прикосновения. Только потому, что оно предназначено ей.
Чтобы отдышаться, Эрике требуется время, почти как после приступа.
Только вот после приступа не бывает так невозможно хорошо. Кончику носа тепло от сладкого пара, ладоням – от тонких боков стаканчика. Эрика больше дышит шоколадом, чем пьет его. Пирог миссис Маккол – с яблоками и ванилью – тает во рту.
Когда заканчиваются даже крошки, Эрика встает и бредет к окну. Мышцы почти не болят, только устало, безнадежно ноют.
Эрика прижимается лбом к холодному стеклу. Небо подмигивает ей белыми зимними звездами. Тонкий, как будто юный, силуэт застыл на крыльце, под фонарем. В желтом свете видно крупные, матовые снежинки, тающие на лету, и прозрачный сизый дым.
Эрика щурится, когда острый лунный луч разрезает тучи и вырывает из мягкого вечернего сумрака привычные черные кудри под смешной шапкой, смутно знакомое пальто и яркую, ужасно несерьезную сумку.
Миссис Маккол курит. Эрика эгоистично надеется, что это из-за нее.
...

Мой закрытый гештальт.
Единственный фик, который мне не почесали под выкладками.
По духу, на самом деле, он очень близок к "Цветочному циклу".
Я заюзала почти все концепции, которые у меня были для этого пейринга.
Написан за день (то ли перед дедлайном, то ли непосредственно в).
Описание сначала должно было быть эпиграфом, но тогда в выкладке было бы слегка палевно, потому что никто из команды больше любовью к эпиграфам не страдает.
Люблю его.

Название: Волчелистник
Часть канона: Saint Seiya The Lost Canvas
Автор: Магистр Йота
Бета: Элеми
Размер: мини, 1500 слов
Пейринг/Персонажи: Доко/Юзуриха
Категория: гет
Жанр: AU, романс
Рейтинг: G
Предупреждения: вольное обращение со способностями персонажей, ООС
Краткое содержание: Сердце Святого должно быть подобно волчелистнику.
Примечание: в качестве описания взята фраза из Омеги, принадлежащая Доко; имя Юзуриха в переводе с японского – растение Daphniphyllum macropodum, вид волчелистника.

– Уходите, – кричит Шион, и в глазах его столько прямой, отчаянной злости, что Доко не решается спорить.
Девичья ладонь опускается на его плечо, и в это мгновение Шион оборачивается, и Доко скорее читает по его губам, чем слышит: «Береги её».
«Обязательно», – думает Доко, пока мир растворяется в сдвоенной вспышке. Он ещё успевает услышать рыдающий звон Кристальной Стены и крик Шиона. Длинные ногти скребут по его коже – девушка, кажется, слышит тоже – и Доко с силой прижимает её ладонь к своему плечу.
Падая на мрамор у храма Афины, он думает, что должен был остаться – вместо Шиона.

***

Они сталкиваются в храме Овна. Девушка стоит у пустого постамента, и Доко встаёт рядом с ней. Между ними – полшага и глухая, стонущая тишина. Доко стоило бы уйти или подумать о Шионе – тоже, но он смотрит на девушку и не может отвести взгляд.
Когда она оборачивается, Доко окатывает колким, мальчишеским стыдом. «Девочка-волчелистник», – вспоминает он. На имена у него память скверная.
– Меня зовут Юзуриха, – говорит девушка.
И протягивает руку. Так, что и не поцелуешь, только пожать и остаётся, как мужчине. Доко сжимает её ладонь тепло и бережно, а она отвечает хваткой почти стальной, сильной и грубой до боли.
Это неожиданно. Доко коротко выдыхает через нос, с посвистом, и обводит большим пальцем её костяшки: сухая кожа, выступающие венки, мелкие ссадины. Это такая игра. Девушка делает больно, парень отвечает нежностью. Доко опускает взгляд. Их ладони похожи – у неё, разве что, чуть бледнее. Юзуриха смотрит туда же.
– Как ты? – спрашивает он и отпускает её ладонь.
Юзуриха медлит, отзывается не сразу:
– А вы?
В уголках её губ Доко чудится призрак улыбки.
– Справляюсь.
– Я тоже.
Теперь она улыбается по-настоящему – тепло, устало и немного даже благодарно – губами, глазами, всем лицом, и Доко смотрит, как зачарованный. Запоминает: ямочка на подбородке, неизменно-насмешливый изгиб губ, высокие скулы и глаза – не прищуренные, а распахнутые широко-широко.
Это красиво. Она красивая, думает Доко. Было бы преступлением прятать такое лицо под маской. Тогда бы он никогда её не увидел. Мысль кажется Доко кощунственной – по отношению к Шиону. И по отношению к ней.
Доко хочется сломать тишину между ними, чтобы сердце стучало тише.
– Он мой друг.
– Моим был тоже.
В прошедшем времени. В горле у Доко застывают слезы и горечь, и сквозь них он произносит:
– Твоим, должно быть, дольше.
– С детства, – Юзуриха пожимает плечами.
– Расскажи, – просит Доко и берет её за руку.
Как будто бы не хватило пожатия. Юзуриха отстраняется мягко и непреклонно.
– А вы не знаете?
Доко мотает головой. Бесстыже врёт. Ладонь его, мокрая от пота, всё ещё помнит тепло её руки. Так с ним бывает, но – не сейчас же? Он идёт следом за Юзурихой, слушая её голос – он знает, он все это знает, Шион говорил о своём детстве и о ней так много, что Доко знает это лучше неё самой – и понимает: сейчас.
Когда он тянется к ней снова, на ступенях храма, она неловко отдёргивает руку, и браслет – золото и рубин, драгоценность её клана – соскальзывает в пыль. Доко наклоняется, чтобы поднять его. Красный камень дробит солнечный свет на мутные капли, в узоры позолоты набилась пыль.
– Замок сломался, это ерунда, – Доко поднимает голову.
Бледные губы Юзурихи сжаты в тонкую нитку. Сказать: «Я починю», – Доко не может.

***

Доко прижимается спиной к тёплому рыжеватому камню, ждёт и думает, что это всё ужасно фальшиво.
Тело мастера Хакурея осталось в замке Аида, на надгробье нет ни буквы. Настоящего тут – только клинок и Юзуриха. Ради неё Доко молчит, хотя теперь это не похоже на муторную тишину храма Овна: в ущелье звучат голоса, весёлые и усталые. Доко вслушивается в ровный гул и смотрит на Юзуриху. Доспех идёт ей куда больше обычной одежды.
Зря, наверное, она позвала его с собой.
Юзуриха касается лезвия меча кончиками пальцев и оборачивается. Взглядом ищет что-то в его лице и спрашивает почти разочарованно:
– Вы понимаете?
– Мой наставник бессмертен, – Доко щурится навстречу её острому взгляду.
– Я тоже так думала, – Юзуриха дёргает подбородком, упрямо и прекрасно.
– Ты не поверишь, если я скажу.
– Господин Доко.
Взгляд у неё серьёзный и укоризненный, но привычная призрачная улыбка звенит в её голосе и в висках у Доко, и он смеётся в такт этому безумному звону, и снова неумолимо тянется к ней, без движения и вздоха, чем-то большим, чем Космо, и говорит – как шепчет на ухо:
– Он дракон.
Юзуриха не смеётся, недоверчиво хмурит брови, и Доко хочется прикоснуться к её лицу, разгладить колкую морщинку, чмокнуть в центр лба, туда, где индианки рисуют третий глаз. Кончики пальцев чешутся – и губы, и он торопливо говорит:
– Ты же умница, ты не могла не замечать. Мой Космо другой.
Что угодно, только не думать о том, какая она красивая, но это снова больше него. Сильнее. Отчаяннее, влюблённее. Такое с ним случается, он любит много и светло и тянется отчаянно к девичьей красоте, но раз за разом ему кажется, что Юзуриха – это другое.
– Космо у всех разный, – говорит она. И тут же признается: – Да, замечала.
Доко стучит по пластине на спине, и тигр отзывается беззвучно-гулким рыком.
– Все дело в тигре, – Доко улыбается его улыбкой, хищной и пряной. – Хочешь, сними сама?
– Не валяйте дурака.
Ну, он же не надеялся, что она поведётся? Доспех разлетается, падает на изъеденные солнцем, как ржавчиной, камни, и Доко смеётся:
– Смелее.
Пластины нагрудника слепят. Юзуриха обходит его, останавливается за спиной, задумчиво обводит татуировку кончиками пальцев, и Доко сдерживает напряжённую дрожь. Сердце стучит безумно, до ноющей боли в груди, Космо дрожит на тигриных клыках, тянется за прохладными девичьими прикосновениям.
– Зачем вам тогда материя?
Юзуриха не понижает голоса, но Доко почти не слышит её. Кровь стучит в ушах, сильная ладонь лежит на его спине, и он хочет, чтобы это не кончалось никогда. Сладкие глупости дрожат на кончике языка.
«Ты мне нравишься, – думает Доко, – ты красивая. У тебя глаза – горько-пряная итальянская весна. У тебя волосы – текучее, обжигающее золото. У тебя кожа – морская пена, и от твоих прикосновений я разбиваюсь». И говорит невпопад:
– Я починил твой браслет.
Когда Юзуриха тянется забрать его, Доко разворачивается и ловит её ладонь. Юзуриха смотрит тепло и насмешливо. Тонкие шрамы на запястье похожи на обычные царапины, и у Доко в груди что-то обрывается от этого сходства, от ощутимой несерьёзности.
– Ну? – спрашивает Юзуриха.
На этот раз она его не отталкивает.

***

На палубе корабля Арго они оказываются рядом – Доко не помнит, как, и не знает, кто сделал первый шаг. Он обнимает Юзуриху и не думает ни о чём. От её волос пахнет черникой и гарью, и в этом запахе растворяются тревоги о живых и мёртвых.
Иногда это хорошо. Иногда это так чертовски хорошо, что что-то внутри лопается, и пряный свет растекается по венам глухой, насыщенной силой, и можно не бояться, и не помнить, и просто вставать, зная, что встанут за твоей спиной – силой шторма и всех земных зверей.
Юзуриха мягко касается его плеча, и Доко кажется, что доспеха нет, настолько её прикосновения полные и ощутимые.
– Я пойду к мальчишкам. Им сейчас нужен кто-то разумный. Нужна я.
«Ты мне нужна», – думает Доко, но руки всё-таки разжимает. Юзуриха смотрит долго-долго и так, что, кажется, время замирает, а потом коротко, почти невесомо чмокает его в щеку. Ей для этого достаточно чуть потянуться вперёд. Спасибо, что не наклониться.
– Доко, – шепчет она.
Щека горит так, будто его никогда не целовали, и Доко стоит, как дурак, и ему кажется, что мир перед глазами рушится.
Усмешка на губах Юзурихи – почти как вызов. Доко втягивает воздух сквозь зубы, с болью, и почти привычно хватает её за руку, подносит запястье к губам. Шрамы вьются по коже тонкими, невесомыми ниточками, и Доко прижимается губами к самому свежему. Беспорядочно целует предплечье, дышит тяжело и быстро.
Юзуриха выворачивается из его рук со смехом, и это, пожалуй, даже лучше объятий. Лучше поцелуя, потому что он не уверен, что кто-то, кроме него, заставлял её смеяться. Доко трясёт лохматой головой и смотрит ей вслед целую секунду, а потом разворачивается к корме.
Он Золотой Святой и должен быть рядом с Афиной. Замирая за её плечом, он всё ещё думает о золотых волосах и коже, по цвету похожей на морскую пену – он не может думать о погибших и о рискующих, и о том, что она тоже может умереть.
Доко чувствует себя безнадёжно счастливым.
Надежда не оставляет его, когда арочный свод застывает над головой, и голоса Шиона и мастера Хакурея – и всех, кого он потерял – хором произносят его имя. Шёпот Юзурихи всё ещё нужнее и громче. «Как ты посмел?» – вопрошает Шион, и Доко хочет обернуться, только чтобы сказать: прости, но я оказался смелее тебя, я посмел, а ты не смог, прости меня, друг, но ты сам просил!
Ладонь Афины стряхивает иллюзию одним касанием, и Доко оборачивается. Каменная Юзуриха, кажется, смотрит прямо на него, глаза в глаза, и голове у Доко звучат все те же голоса: «Ты её не уберёг», – и это не иллюзия.
Через секунду ему приходится удерживать Тенму. Не время, черт побери, не время для боя, но – ох, кто бы удержал его.

***

Доко смотрит в небо и не видит ничего, хотя звёзды на прежнем месте. В шляпе у него – жареные семена гинкго. Их можно щелкать, перекатывать в пальцах и не думать ни о чем. От мыслей Доко чертовски устал.
Он крутит в пальцах семечко и невыносимо скучает. Белые скорлупки летят на дно водопада. Когда скука сменяется сном, ему видится – под укоризненно-насмешливым взглядом Пегаса – прямая спина Юзурихи.
Девушка-волчелистник, думает Доко, просыпаясь, сердце моё.

@темы: фанфик, Teen Wolf, Saint Seiya