22:08 

ФБ. Деанон. Fandom DC CW TV 2016. Часть вторая.

Магистр Йота
«Рождение и смерть, а между ними вся боль и свобода выбора»


Факт номер четыре: я пришла в команду вообще без планов, в последний день официального набора.
Факт номер пять, косвенно проистекающий из факта номер четыре: я написала гораздо больше, чем когда-либо думала написать по "Стреле", и все еще хочу написать еще.

изображение

Спецквестовый мини с кровищей, крышесъездом и множественными убийствами. А в одном из начальных вариантов сюжета Роберт с помощью шантажа вынуждал Фелисити родить ему ребенка. В другом — угрожал Тее. В третьем были гораздо более подробно описанные пытки. В четвертом он кончал жизнь самоубийством. Прямым текстом.
А так я люблю этот канон и этих героев! Очень!
Кстати, отсылка на каноничный "Флэшпойнт" (она же жирная параллель с линией Бэтмена в том же "Флэшпойнте") — то, что Роберт сломал Рою пальцы.

Название: Закономерность
Автор:Магистр Йота
Бета: Belitruin
Размер: мини, 3385 слов
Канон: "Флэш", условно "Стрела"
Пейринг/Персонажи: Земля-2!Роберт Куинн, Земля-2!Мойра Куинн, Земля-2!Малькольм Мерлин, Земля-2!Тея Куинн/Земля-2!Фелисити Смоак, Земля-2!Рой Харпер
Категория: джен, фэмслэш фоном
Жанр: драма
Рейтинг: PG-13
Задание: "Конец уже содержится в начале" (Джордж Оруэлл)
Краткое содержание: Роберт стреляет.
Примечание/Предупреждения: кровища, множественная смерть персонажей, открытый финал; практически ориджинал; автор делает ма-аленький реверанс в сторону классического «Флешпойнта» и просит прощения у анона, хотевшего про Стрелу с Земли-2; скобочки

Роберт стреляет,
(пуля врезается в измученно-хмурый лоб, и взрывается крошечным шариком красной краски; красное обжигает края раны, красное проходит голову насквозь и брызжет в стороны осколками белых костей, красное падает в воду, почти видимое в утреннем сумраке; но все, что чувствует Роберт — холодная опустошенность)
но в первую секунду это как будто не имеет значения: глаза Оливера распахнуты по-прежнему, и взгляд его наивный, растерянный, и рот чуть приоткрыт.
«О чем он хотел спросить?» — думает Роберт. Мысль как будто растерянная, и растерянное все в голове у Роберта, и все в его мире, и уверенная рука с пистолетом кажется Роберту отдельным живым существом: оно двигается, проверяет предохранитель, убирает пистолет в кобуру и тянется ко лбу Оливера, мягко касаясь прижженных к коже волос.
Осознание приходит медленно. Под пальцами горячо и мокро, воздух пахнет порохом и смертью, над головой кричат чайки. Что-то у Роберта в голове отсчитывает сто восемьдесят секунд.
Он убил своего сына.
Теперь он сможет добраться до острова.
Сможет выжить.
Волны толкаются в дно его лодки. Волны, которым нужно отдать тело. Перекинуть через борт — на большее сил Роберта не хватит. А силы ему понадобятся.
Записная книжка с пустыми страницами обжигает навылет — сквозь время, расстояние и жесткую мокрую ткань.
...

«Все кончилось, мистер», — говорят ему моряки с безымянного кораблика, и Роберт давит в глотке смех, слишком безумный для этих людей.
«Ад не кончается, — думает Роберт, — Ад ты возишь с собой всю жизнь».
Он прикасается пальцами к своему персональному Аду. В деревянном ящике — капюшон и водка, лук и пистолет, в магазине которого цел по-прежнему последний патрон, который — для него.
Нет, черт возьми, нет. Ничего не кончилось, пока он жив, и пока жив тот, кто устроил крушение. Тот, кто заигрался в их большой игре.
За пять лет, в промежутках между отчаянными попытками выжить и не обзавестись десятком-другим смертельных врагов, Роберт многое обдумал.
По крайней мере, у него есть план, и, черт возьми, он уже отдал слишком много за возможность претворить его в жизнь — пусть даже для этого придется стрелять еще много раз.
...

Роберт не знает, как называется то чувство, которое он испытывает, ступая на свою землю, но оно точно становится бессмысленным, когда Тея виснет у него на шее: такая неожиданно легкая, одновременно подросшая и постройневшая, такая невинная и безупречно-красивая, такая родная — и трижды плевать на то, кто ее настоящий отец, потому что Роберт думал о ней каждый день, — и Мойра торопливо ступает по белым ступеням.
— Здравствуй, — говорит он над плечом Теи, когда Мойра подходит к нему.
— Здравствуй, — отвечает она, останавливаясь в паре шагов.
Взгляд у нее — мрамор и пепел; короткое «прости» в спокойных движениях; и Роберт бездумно прощает — не зная, за что, и это значит так много.
...

Малькольм встает ему навстречу — из его кресла.
Взгляд у Малькольма человеческий-человеческий; и пальцы Теи сжимаются у Роберта на запястье дрожью дурного предчувствия, а Роберт думает о бомбах и автоматах, о миракуру и кострах на обломках самолетов, и о каждой хищной твари, которую пристрелил — ни одна не смотрела так.
Нет, Малькольм человек — но в зверей стрелять проще.
— Иди, Тея, — мягко просит Роберт, поднимая подбородок выше.
Когда звон ее каблуков глохнет в коврах, Малькольм кивает:
— Рад тебя видеть, друг мой.
«Взаимно», — думает Роберт с усмешкой. Вслух он говорит:
— Ты знаешь, о чем я хочу спросить.
Конечно, он знает — Роберт следит за его лицом: тени падают знакомо, почти привычно, и в них он видит прежние гнев и боль, которые не может заглушить то, что Малькольм забрал у него.
Вместо Малькольма отвечает Мойра:
— Мы отступились, — и, после паузы: — Отступись и ты, Роберт.
Холеные пальцы Мойры касаются его запястья, и взгляд ее, холодный и строгий, вдруг щелкает у Роберта в голове давно забытым переключателем, и все, чего ему хочется — перехватить ее пальцы, осторожно и мягко, заново выверяя тактичную нежность прикосновения — и поцеловать их, каждый: за то, что у них был сын, за то, что у них есть дочь, за то, что они оба живы и за этот момент, полный надежды и сумасшествия, за крошечную секунду, которую он верит ей.
— Да, — говорит он.
И думает: «Нет».
Малькольм смотрит ему в спину, когда он выходит из кабинета.
...

Роберт приходит в себя в больничной палате.
Пищат приборы, сонно ворчит телевизор на стене, и Тея дремлет на стуле возле его кровати.
— Эй, Тея, — тихо говорит он, — что случилось?
В горле сухо и немилосердно першит; в голове шумит от малейшего усилия. Роберт не хочет знать, чем таким его накачали, что даже вспоминается с трудом: черный свист, крик этого Энди, широкий толчок и боль.
Тея сонно хлопает глазами, и Роберт терпеливо ждет, пока она соберет себя в кучку.
Она всегда была соней, его Тея.
— В тебя стреляли, — говорит Тея и тянется к пульту от телевизора.
— А вслух? — бормочет Роберт на ее движение.
Тея прикусывает губу и мотает головой, и Роберт пялится в потолок, пока ведущая рассказывает о нем, о том, что Энди Диггла до больницы не довезли, о черных стрелах и «Темном Лучнике».
О том, что Роберт не первый: один среди многих Уиллсонов, Адамсов и прочих Смитов, чьи руки по локоть — в бюджете Глейдс.
«Ничерта они не отступились», — думает Роберт сквозь цветные круги перед глазами.
Грудь тянет глухой, посильной болью.
Если Старлинг-сити любит громкие имена, он сделает самым громким — свое.
...

Роберту нужна информация, потому что, черт, все, что у него есть — свежий шрам и полный блокнот бестолковых данных пятилетней давности. На острове он думал, что этого хватит — но большой мир диктует другие правила.
Ему нужны доказательства, потому что того, что грызет его изнутри, того, что говорит ему: убей Малькольма и отбери у него свою женщину, своего ребенка и свою землю — мало. А право на ошибку он утратил на Лиан Ю, и это снится ему — иногда: застывшие глаза Оливера, и его кровь, и все убитые после него, все убитые — ради Мойры и Теи, ради того, чтобы увидеть их; ради Малькольма, ради того, чтобы сломать его планы.
...

Данные третьей лаборатории — не то, за чем может прийти Роберт Куинн. «В таких вопросах, — мысленно усмехается он, сворачивая провода, — проще быть человеком в капюшоне».
За спиной у него еле слышный скрип.
Роберт Куинн спит в кабинете над ночным клубом, а человек в капюшоне бежит: пули вскрывают воздух над его головой; пот и размытый грим щиплют глаза; рука дрожит на рукояти лука; и сумка вот-вот соскользнет с плеча; проклятье, думает человек в капюшоне, где я просчитался?
В душном кабинете над клубом он прячет костюм и оружие, смывает грим, расстегивает сумку и чувствует похожую на ярость досаду: пуля пробила металлическую накладку и застряла в корпусе.
Ему нужны эти данные, и он найдет способ их извлечь.
...

Его способ зовут Фелисити Смоак, и она смешная — смешно двигается, смешно говорит, смешно реагирует. Будь Роберт моложе раза в два, он бы подумал: милая, — или даже: красивая, — но он старый лис с седыми боками, и время, когда он смотрел на женскую красоту, прошло.
— Я, э, закричу? — спрашивает она, и Роберт усмехается, чуть расслабляя плечи.
Наконечник стрелы по-прежнему смотрит ей в живот, когда Роберт произносит так мягко, как только может:
— В этом нет необходимости.
Еще Фелисити Смоак понятливая. Роберт внимательно смотрит, как она работает, и ему это нравится: у нее не трясутся руки, губы плотно сжаты, и взгляд уверенный и как будто азартный.
Как будто она не работает под прицелом на мокрой крыше, а решает задачку дома, в тепле и с чашкой кофе. Роберт ежится — от ветра защитный костюм не спасает.
К тому моменту, когда Фелисити Смоак заканчивает, он чувствует себя глыбой льда. Наверное, полиция могла бы опознать его по температуре рук.
— Готово, — говорит Фелисити Смоак.
Губы у нее наконец-то дрожат.
Роберт кивает и поднимает лук.
Он не собирался стрелять, честное слово.
Он собирался только заставить ее отойти и напомнить: ты никому не скажешь, — но Фелисити Смоак пятится по мокрому покрытию, и ее каблуки скользят, и она — это закономерно, думает Роберт, закономерно с этим ебаным дресс-кодом — она падает; белые волосы и белые полы пиджака, и крик; все дробится в воздухе, и эта мисс Смоак как чертова Гвен Стейси из любимого фильма Теи — только Человек-Паук не придет.
Роберт закрывает глаза и думает: я оплачу ее реабилитацию.
Если она останется в живых.
Тут, в принципе, не высоко.
Его пальцы дрожат на рукояти — от холода.
...

Пока Роберт идет по осколкам стеклянной крыши, ему кажется: Темный Лучник ждал так долго, что успел приготовиться.
«Надо было прийти раньше», — тянется в голове у Роберта долгая-долгая мысль; он принимает удары на плечо лука, уворачивается и бьет в ответ, и холодная, выверенная ярость в движениях того, другого, похожего, говорит ему: нет ничего в том, что теперь твое имя — самое громкое.
Стрелять по ногам — неловко и коротко; тетива щелкает с досадой, недотянутая, брошенная; и в этом нет искусства, только бойня, почти смешно, не на жизнь, а на смерть, но Роберту кажется: это так невозможно глупо — до первой ошибки.
Потом Роберту не кажется ничего, но мысль все еще тянется в его голове, не останавливаясь, даже когда останавливается Темный — Роберт думает ее по инерции еще черт-те сколько секунд после того, как стрела вонзается в чужое горло.
Собственные раны — дыра в бедре, пара сантиметров выше и зацепило бы артерию; порез на лице и ссадины на костяшках — привычно ноют, пока Роберт медленно опускается на колени.
Темный еще дышит, когда Роберт стягивает с его головы капюшон.
Красная струйка течет из уголка рта чертова Малькольма Мерлина, и Роберт вспоминает: вначале их было трое.
...

Фелисити Смоак пьет в «Верданте».
Роберт наблюдает с балкона — женщина в инвалидной коляске возле барной стойки, пластиковые движения Теи, деревянный плеск виски в стакане, и резкость в том, как Фелисити Смоак подносит стакан к губам.
Это, по крайней мере, интереснее, чем то, что крутят по телевизору.
Фелисити Смоак что-то говорит, и Роберт почти жалеет, что не слышит: слишком бурно реагирует Тея. «Это почти смешно», — думает Роберт, опуская взгляд на экран телефона.
Звук бьет со всех сторон, как будто сотня девайсов одновременно — или не «как будто», включается даже телевизор, и кто-то быстро выхватывает у Теи пульт; но Роберт смотрит и слушает свой телефон: ему, черт возьми, нравится этот псих, и Малькольму понравился бы тоже; «скажи, почему я должен тебя пощадить».
— Неужели он правда умрет? — шепот Теи кажется ему громом.
Роберт блокирует экран.
Он не герой и не обязан спасать людей.
Кто-то другой спасает мальчишку из Глейдс.
Кто-то другой говорит механическим голосом: «Я — Смотритель», — и экраны гаснут.
...

Роберт не пытается контролировать Тею — его время давно прошло — но, черт возьми, выписка с ее счета просто подворачивается ему под руку среди всех разбросанных в кабинете бумаг.
Это значит: Тея бывает тут, и нужно быть осторожнее, перенести свой офис Стрелы — да хотя бы в подвал, или, чем черт не шутит, можно и в особняк: Мерлина там больше нет.
А еще — она за раз потратила больше, чем Роберт тратит на свое оружие.
— Обустраиваю «Вердант», — пожимает плечами Тея в ответ на его вопрос. — Мне нравится работать здесь, с тобой.
Роберт думает, что вот оно — то, ради чего стоит жить, но что-то внутри него сворачивается напряженной спиралью.
...

Роберт старается отвлечься от мыслей о последнем патроне. «Ради Теи, — думает он, — ради тепла и надежды в ее глазах. И ради Мойры».
Это безусловная ложь.
Пистолет смотрит ему в глотку ледяным дулом; Роберт кашляет пеплом и несуществующей кровью и так не хочет стрелять, господи, так не хочет.
Роберт сидит в кабинете особняка, в своем родном кабинете, и не думает о последнем патроне. Он хочет жить — хотя не имеет права; он хочет жить — после Оливера, безымянных людей на острове, в Гонконге и здесь, после Мерлина; он хочет жить вопреки своей клятве.
Эта дилемма убивает его лучше пули — колкими мыслями, паникой, обостренным восприятием реальности: Роберт помнит утренний кофе до мельчайшего запаха, каждый лист цветущего фикуса, каждое лицо в «Куинн-консолидейтед»; он помнит взатяг, и этого все равно слишком мало.
Роберт запирает футляр в ящике стола: кодовый замок щелкает колесиками, Роберт дергает на пробу пару раз — действительно закрыто — и встает.
В голове выматывающая пустота, а тело ищет движения.
Роберт стучит по столешнице, по краю стеллажа, по раме новой картины, и кнопку под рамой пальцы находят сами. Щелкает, выдвигаясь, книжная полка, и Роберт вбивает пять букв не глядя: слишком очевидно и слишком сентиментально.
Бессмысленная оценка, когда его собственный пароль — день крушения «Гамбита».
Роберт поднимает тонкий черный платок.
Форма Лиги Убийц лежит под ним — новая, черная, пошитая на очень изящный восьмой размер, и Роберт не знает, что чувствует в этот момент.
Это значит, Мерлин был не один.
Это значит, он должен жить, чтобы исполнить клятву.
На этот раз ему не нужны доказательства.
...

Конечно, он следит за Мойрой — теперь это не так уж и сложно. Сложнее смириться: она следует за Мерлином не только на словах; она ходит по крышам, тень и призрак одновременно, и с ней приходит смерть — но это красиво, так до боли красиво, что Роберт не находит в себе сил прекратить эти чистки.
Она убивает лишних, несогласных, способных выдать ее.
«Она убивает преступников», — думает Роберт, и все еще не делает ничего.
Он не хочет сражаться с Мойрой, не хочет ее убивать, не хочет исполнять все чертовы обещания — он просто хочет забыть.
Иногда ее пытаются остановить — охрана, полиция, самозванные герои — безрезультатно. Роберту это почти смешно: пока однажды Мойра не встречает мальчишку в красном.
Он не стрелок, и лук в его руках скорее помеха, но двигается он умело и осторожно, и Роберту кажется, что весь чертов мир играет на него: гаснет свет, закрываются двери, стираются записи камер.
За этим мальчишкой стоит кто-то сильнее, опасней, умнее.
Смотритель.
...

Роберт узнает мальчишку, когда капюшон слетает — тот самый, спасенный от сумасшедшего мстителя.
Он не стрелок, и дважды кретин тот, кто дал ему лук — слышишь, Смотритель, думает Роберт, дважды кретин! — но в ближнем бою мальчишка хорош; хорош без техники, на чистом желании драться и грязных приемчиках; хорош настолько, что Роберт почти задыхается, когда, наконец, загоняет его в угол.
— Скажи мне, кто Смотритель, — Роберт берет его за подбородок и поворачивает к себе, — и я не причиню тебе вреда.
Мальчишка беззвучно смеется ему в лицо.
Будет ли он смеяться, когда Роберт переломает ему пальцы; когда вгонит стрелу в основание ладони и прокрутит в ране наконечник-бабочку; когда треснут кости и порвутся жилы; когда от сосудов останутся ошметки, и кровь застынет на металле?
Будет.
...

Роберт приходит на его похороны, и удивляется тому, сколько вокруг людей
(он говорил: «Никто не будет по мне скучать», — этот мальчишка)
Роберт скользит взглядом по лицам, чувствуя смутное узнавание — как будто он видел всех этих людей, видел не мельком и не единожды.
Действительно узнает он только Фелисити Смоак — и Тею, замершую за ее плечом.
Тея узнает его тоже, и, подходя, кажется почти благодарной — пока Роберт не спрашивает:
— Почему ты здесь?
— Он работал в «Верданте», если ты забыл, — почти огрызается Тея. — Фелисити с ним много общалась.
«Фелисити», — думает Роберт. Еще он думает: голос у Теи сухой, холодный и злой.
— Его убил Зеленая Стрела, — говорит Роберт, чтобы прервать молчание.
Тея медленно кивает:
— Не повезло.
«Да», — мысленно соглашается Роберт, когда незнакомая черноволосая девчонка кидает на крышку гроба первую горсть земли. Может быть, в другом мире мальчику повезло бы чуть больше.
Может быть, в другом мире он бы умер быстро.
...

— Эй, мистер, — шлюха облизывает губы, алые без всякой помады, как будто от укусов.
Взгляд у нее холодный, прищуренный, и каменные счеты щелкают под зрачками, там, где Роберт не может до них дотянуться, и тело ее — как скрипка, до зуда в пальцах Роберту хочется сыграть на нем боль и иронию, симфонию насмешек и крови, раскрасить порезами подставленный живот, и смотреть, как шлюха стирает его шедевры с кожи и уходит — серая, как ее глаза, и неизмененная.
— Нет, — говорит он.
Она пожимает плечами и отстраняется. Роберт смотрит ей вслед: шаги у нее широкие и походка решительная.
«Как только ее пустили, — лениво думает Роберт, — пойти, что ли, узнать?»
Виски в его стакане — на самом донышке.
Роберт встает: Тею он видел на выходе к служебным помещениям.
Одну — но теперь, когда Роберт почти догоняет ее у поворота к подвалам, она не одна.
— Господи, Тея, — говорит Фелисити Смоак, и руки Теи ложатся на подлокотники кресла.
Роберт отворачивается, чтобы не видеть, как они целуются, мягкие и безразличные ко всему миру, и остается за углом как будто на карауле: чтобы никто не увидел звериную, вкрадчивую грацию в движениях его дочери, не услышал ее голоса, говорящего о дьяволе и любви — никто, кроме него.
Роберт слышит вздохи и влажные прикосновения, считает от скуки круги на новых обоях и думает о том, что скажет Тее, когда она выйдет в коридор.
Она не выходит, пищит кодовый — откуда он тут, черт бы его побрал? — замок, скрипят по полу колеса инвалидного кресла, и голос Фелисити Смоак лишен малейшего оттенка возбуждения, когда она говорит: «У меня дурное предчувствие».
...

Роберт погружается в расчеты: Смотритель делал — делала — многое.
«Пыталась быть героиней», — усмехается Роберт, пока компьютер просчитывает местонахождение базы на основе скорости реакции. Ему почти хочется выйти на улицы самому и посмотреть, что сможет Смотритель теперь — искалеченная женщина, потерявшая напарника.
Ему хочется вывести на улицы Мойру и перепутать, перемешать цвета — черный, зеленый и красный, земля, леса и кровь Лиан Ю; не он ли привез их сюда, как заразу, не он ли сделал их такими, и не ему ли лечить чуму огнем?
Компьютер согласно пищит.
Она тоже — в «Верданте». Какая ирония.
Роберт прикрывает глаза. Теперь, ему кажется, он понял все правильно
Он думает: как сделать так, чтоб поняла Мойра?
...

Фелисити Смоак еще жива — черное оперение торчит из ее живота, и кровь проступает сквозь блузку; кресло отброшено в сторону, в осколки витрин, мониторов и ламп — и, перешагивая через нее, Роберт слышит тихий стон.
Все это не имеет значения. Смотритель все равно никогда не стоял на этой доске по-настоящему, так есть ли разница — жива она или мертва?
Разницы нет; мысли у Роберта длинные-длинные в пустой голове.
Мойра ждет его в центре комнаты, под белым светом последней оставшейся лампы.
— Вот и все, — говорит она.
Взгляд у нее прямой и измученный, и лук в руках — как будто чуждый ей от начала до конца, и вся она как будто вырезанная из журнала и вклеенная — в это.
«Мойра, — думает Роберт, — ах, Мойра», — а потом мысли стремительно теряют значение, и все, что остается у Роберта — пустота между двумя движениями; натянуть и спустить; сухо тренькает тетива; Роберт стреляет, и все звенит в его голове, когда стрела врезается в сталь клинка.
...

Роберт не чувствует себя растерянным — он чувствует себя пустым. Теперь, когда все кончено; действительно кончено, и нет причины и повода жить, потому что нет Мойры — есть женщина в черном платке, и он убил ее; и есть еще одна, чьи губы по цвету — помада Теи, и он перешагнул через нее, выходя из подвала.
Последний патрон ноет, и дуло касается холодом его губ.
Роберт смотрит в дверь кабинета и надеется: сейчас войдет Тея.
Так будет проще.
Проще не будет никак.
Роберт роняет голову на скрещенные руки. Он пьян и мертв одновременно, но в голове у него чисто-чисто, и небо снится ему таким же.
Утром за ним приходят — и за спинами полицейских
(он видит)
ему чудится инвалидное кресло Фелисити Смоак и ее унизанная кольцами Мойры рука. Ее не может здесь быть, не может быть — этого, но Роберт думает с оттенком восторга: «Сучка», — и говорит:
— Тее повезло.
С женщиной.
...

Тее не идет красный и не идут вещи больше на два размера, но когда она входит, Роберт думает только о том, что она прекрасна: прекрасна с луком в руках, прекрасна под белым светом ламп и закрытыми объективами камер, прекрасна в комнате для допросов так же, как в холле особняка — и так похожа, так безумно похожа.
— Здравствуй, — говорит он, когда она ставит на стол металлический футляр.
Роберт знает, что там, и знает, что это значит; Тея натягивает тетиву. «Глаза на мокром месте, — думает Роберт с тоской и с любовью, — бедная моя девочка».
Он думает: «Я люблю тебя, Тея», — и: «Я люблю вас всех».
— Скажи, — голос у Теи хриплый и сумрачный, — Оливер ведь не утонул.
— Не утонул, — говорит Роберт, и от взгляда Теи в нем взрывается чистый свет, от каждой капли ее мертвой, неровной ненависти, от ее хриплого выдоха, в котором больше гнева, чем в бранных словах всего мира.
Роберт опускает взгляд на футляр.
— Правильно, — говорит Тея, и в ее голосе столько силы, столько прекрасной, яростной силы, — убей себя.
Она так похожа на Оливера, на Мойру, на Малькольма, на всех, кого Роберт любил.
— А Смотритель не будет против? — уточняет Роберт с бессильной иронией.
Его тянет к футляру магнитом размером с планету; и наручники как будто сами соскальзывают с рук.
— Я — Смотритель, — говорит Тея.
Сердце стучит у Роберта в горле.
«Стреляй», — говорят ее губами мертвецы.
Роберт гладит кончиками пальцев гладкий металл футляра.
Это решение он принял давно, ведь так?
(глазами Теи на него смотрят мертвецы; лук в ее руках — лук мертвеца, и над пальцами ее Роберт видит тень мальчишеских пальцев; на губах у нее отпечатки белого грима; вся она как будто мертвец; а его отражение в отполированной крышке — вдруг такое живое)
«Может, — думает Роберт, — все же?..»
Тея — Смотритель.
Девушка в красном капюшоне.
Пистолет лежит в руке Роберта.
Его палец на курке не дрожит.
(это закономерно)
Роберт стреляет.
изображение

Я писала это четыре дня.
Периодически поднимая голову от ноута и вопрошая: "И вот кто моя главная героиня, если спит с мужчиной, потому что считает себя обязанной ему?"
"Дура", — отвечала моя бабушка.
Я кивала и утыкалась обратно в ноут, успокоенная. И да, моя бабушка знает, что я пишу порно, но не знает, что я пишу слэш.
В исходном варианте шапки было предупреждение: уровень вхарактерности, характерный для порно-драбблов :lol::facepalm:
А еще это немного деконструкция типичной для этого пейринга эмоциональной системы, если можно так выразиться. Иначе говоря, Йо смертельно надоело, что колеблющейся истеричкой обычно пишут Оливера и Йо написала обратный вариант.

Название: Сопротивление
Автор: Магистр Йота
Бета: Ksandria
Размер: драббл, 784 слова
Канон: "Стрела"
Пейринг/Персонажи: Оливер Куинн/Рой Харпер
Категория: слэш
Жанр: PWP
Рейтинг: NC-17
Краткое содержание: Оливер хочет этого, и Рой не может сопротивляться.
Примечание/Предупреждения: что-то вроде ER, сомнительный даб-кон, проблемы с сексуальной самоидентификацией, таймлайн между вторым и третьим сезоном

Оливер говорит: «Я обработаю», — и Рой машинально кивает, пристраиваясь на краю операционного стола. Порез пустячный, почти царапина. Был бы нормальный костюм, а не джинсы — все бы обошлось, — но Рой все еще выходит на патрули в обычной одежде.
Мысли крутятся в голове по инерции. На самом деле порез — просто предлог, и осознание зудит под кожей липкими мурашками, пока Рой стягивает джинсы.
Оливер встряхивает баллончик с обезболивающим, и Рой прикрывает глаза.
Пальцы Оливера ложатся на колено, болезненно натягивая кожу. Пшикает спрей, поверх пореза ложатся мелкие ледяные капли. Рой коротко выдыхает. В голове у него неожиданно остаются только ощущения.
Оливер не торопится убирать руку.
Рой жмурится.
Это неправильно. Все, что происходит между ними в такие моменты — все, чего не должно быть между наставником и учеником, между двумя парнями, — все это сплошная ошибка, но Оливер хочет этого, и Рой не может сопротивляться.
Рядом с Оливером ему хочется странного. Ненормального.
Хочется движения, неровного, резкого, выбивающего мысли из головы, хочется контакта кожей к коже, хочется подставиться под ласковые, умелые руки, поддаться, прогнуться, — и за это желание Рой себя ненавидит.
Каждый раз он говорит себе: больше такого не повторится, — но Оливер отсылает Диггла и Фелисити, оказывается рядом под любым предлогом, и от пары его прикосновений все в голове у Роя отчаянно путается.
Рядом с Оливером он не чувствует себя собой. Вся решимость обращается в прах, все умение дать отпор тает, все стены ломаются, и все, что от него остается — покорная оболочка. Оливер может делать с ним все, что заблагорассудится — Рой легко забывает, что может иначе: встать, отвернуться, уйти.
Руки Оливера стирают свободу воли; ладонь мягко ложится на шею, большой палец поглаживает чувствительное местечко за ухом, и в дело вступают губы. Оливер целует его — сначала почти целомудренно: макушка, лоб, висок, щека, кончик носа.
От прикосновений прошибает горячей будоражащей дрожью, и весь выбор Роя с этого момента — закрыть глаза или поднять голову.
Даже это Оливер решает за него, требовательно касаясь подбородка и поворачивая к себе. Настоящие его поцелуи похожи на взрыв — слишком горячие, слишком отчаянные, слишком сильные. Подчиняющие не хуже сжимающих загривок пальцев.
В этом есть что-то первобытное. Слишком сильное для Роя.
Свободную руку Оливер кладет на его поясницу. Большая ладонь скользит по коже, собирая дрожь. Рой невольно выгибает спину, прижимаясь бедрами к бедрам, Оливер стонет — довольно и откровенно, — цепляет резинку трусов и просит:
— Приподнимись.
Голос у него хриплый и горячий, как попавший в двигатель песок, и это почти заставляет Роя задохнуться от неожиданного возбуждения, слишком острого чтобы быть настоящим. Вместо того, чтобы послушаться, он тянется к Оливеру. Пальцы дрожат на пряжке ремня, ладонью Рой чувствует его возбужденный член, и от этого трясет только больше.
Оливер делает все сам: стаскивает с него трусы и футболку, расстегивает чертов ремень, — Рой успевает прикоснуться к его члену, поймать каплю смазки, скользнуть кончиками пальцев по венке, прежде чем Оливер заставляет его распластаться на столе.
Горячее осознание пульсирует в голове, пока Оливер вставляет в него смазанные пальцы — сразу два, слишком сильно и почти привычно одновременно, и Рою не хочется вывернуться.
Оливер прижимается к нему вплотную, шею и плечи обжигает короткими поцелуями, пальцы внутри двигаются, не растягивая, но разминая, и Рой постыдно теряется в подступающем удовольствии.
Ощущение неправильности колеблется на краю сознания, но в этот момент Рой хочет отделаться от него, выдохнуть и наконец по-настоящему позволить Оливеру. И все позволить все себе: развести ноги шире, податься навстречу и застонать в голос, умоляя о большем.
В этом нет необходимости. Оливер возьмет его и без просьб.
Это должно быть иначе, но, когда Оливер действительно вставляет ему, Рой не чувствует боли: жар, наполненность и трение теплыми волнами окатывают тело, и от этого так хорошо, что хочется скулить.
В секундном болезненном просветлении Рой ненавидит себя за это наслаждение.
Но Оливер двигается, каждый толчок задевает простату, и это лучше, чем пальцы, это действительно заставляет забыть. Рой мечется, голова запрокинута так, что больно сглотнуть, пальцы сжимаются на краю стола, и руки Оливера на его бедрах – горячие до крика.
Рой кричит, и это длится, наверное, целую вечность — он не чувствует ничего, кроме ровных, ритмичных толчков, пространство и время стираются, стираются даже прикосновения. Весь мир сужается до вспышек наслаждения и собственного голоса.
Оргазма Рой почти не чувствует, только сперму Оливера внутри, его медленные, затухающие движения и неожиданную тяжелую усталость — такую, что трудно даже открыть глаза. Но он справляется.
Оливер проводит ладонью по его испачканному животу, поднимает взгляд — привычно-теплый и чуть насмешливый, — и в этот момент Роя вдруг обжигает мучительным стыдом. Он жмурится, привычно пережидая вспышку.
В голове у него – как будто разбитое стекло. Думать больно и колюче.
Ото всего этого хочется сбежать, исчезнуть, не думать ни о чем и ничего не чувствовать. Хотя бы не открывать глаза, но это не может помочь: дыхание Оливера, его пальцы на животе и сухие губы, прижатые к виску, не исчезают, даже если их не видно.
Рой радуется и ненавидит это — одновременно.
запись создана: 16.10.2016 в 20:43

@темы: фанфик, ФБ, DC

URL
Комментарии
2016-10-17 в 09:31 

Belitruin
Если бы он был серийным убийцей, он бы просто приходил к жертве и зазануживал ее до смерти (с)
Я уже все, что хотела, сказала, кроме отзыва на фик со спецквеста :gigi:
Так вот. Я ничего не понял, но мне зашло :lol: Я допускаю, что могла что-то упустить (все-таки читать и вычитывать - разные процессы, во время которых на разное обращается внимание), но для меня это читалось как особо сюрный какоридж. Впрочем, мне всегда заходили такие фики :)

2016-10-17 в 19:41 

Магистр Йота
«Рождение и смерть, а между ними вся боль и свобода выбора»
Belitruin, Я ничего не понял, но мне зашло :lol:
Могу распылиться на объяснения, если хочешь)
Впрочем, мне всегда заходили такие фики :)
:goodgirl:

URL
2016-10-17 в 20:29 

Belitruin
Если бы он был серийным убийцей, он бы просто приходил к жертве и зазануживал ее до смерти (с)
Распылись, если не трудно, а то вроде я суть уловила, но чо конкретно там произошло... :lol:

2016-10-17 в 23:35 

Магистр Йота
«Рождение и смерть, а между ними вся боль и свобода выбора»
Belitruin, немного пояснений за канон.

URL
2016-10-17 в 23:40 

Belitruin
Если бы он был серийным убийцей, он бы просто приходил к жертве и зазануживал ее до смерти (с)
Стало понятнее. Серьезно.
То есть я все еще не могу сказать, что понимаю ВСЕ, но теперь хоть ясно, откуда предпосылки действий персонажей :lol:

2016-10-17 в 23:51 

Магистр Йота
«Рождение и смерть, а между ними вся боль и свобода выбора»
Belitruin, Серьезно.
Ценное уточнение :lol:
А чо-чо-чо еще пояснить? :gigi:
Но рада, что с учетом особенностей канона оно выглядит более осмысленно)

URL
2016-10-18 в 00:32 

Belitruin
Если бы он был серийным убийцей, он бы просто приходил к жертве и зазануживал ее до смерти (с)
Все-таки поясни за хитросплетения отношений между персонажами :lol:

2016-10-18 в 19:25 

Магистр Йота
«Рождение и смерть, а между ними вся боль и свобода выбора»
Belitruin, в общем, про запутанные отношения между героями. В тексте упоминается, что Тея — не родная дочь Роберта. И это таки канон, ее настоящий отец — Мерлин, с которым Мойра изменила Роберту. Один раз, но с последствиями (опустим логичные вопросы по этому поводу). Особая прелесть в том, что Роберт всегда знал.
Еще пикантных мелочей: в каноне пейринги Рой/Тея и Оливер/Фелисити. В тексте подразумевалось, кстати, что с Фелисити Тея сошлась после гибели Роя. Кстати, в тексте еще есть Син, если уж говорить о любимых пейрингах :gigi:

URL
2016-10-18 в 21:30 

Belitruin
Если бы он был серийным убийцей, он бы просто приходил к жертве и зазануживал ее до смерти (с)
Магистр Йота, блин, то есть я все это заподозрила при прочтении, но что оно прям в каноне... :lol:

2016-10-18 в 21:32 

Магистр Йота
«Рождение и смерть, а между ними вся боль и свобода выбора»
Belitruin, этот канон — очень веселая и травянистая штука :lol:

URL
   

Mind(s)

главная