20:20 

ФБ. Деанон. Fandom The 100 2016

Магистр Йота
"- Говорят, твой фандом умер. - Что мертво, умереть не может."


Факт номер один: если бы команда Сотни шла на зиму, я бы пошла с ними.
Факт номер два: я написала намно-ого больше, чем изначально планировала.
Факт номер три: пожалуй, играть с этой командой мне было комфортнее всего :heart:

изображение

Делалось под девизом "честное видео про отношения Джаспера и Октавии" :gigi:
На самом деле, в следующем сезоне я ужасно хочу увидеть их отношения. Потому что к этому же шло с самого начала, черт побери, потому что Джаспер был первым парнем кроме брата, которого Октавия увидела. Первый парень, который счел ее красивой. Первый, кто пошел за ней. Первый кто, который спас ей жизнь, не потому что она – его ответственность, а потому что он этого хотел. Первый, кто хотел стать лучше для нее. Первый парень, которого она поцеловала.
Парень, которого она защищала. Парень, рядом с которым она сражалась. Ради которого рисковала жизнью. Которого она поддерживала, когда погибла его возлюбленная, и который поддерживал ее, когда погиб ее возлюбленный. Они были вместе с самого начала. Должны были быть вместе.
I ship them so hard.

Название: The soulmate
Автор: Магистр Йота
Форма: клип
Пейринг/Персонажи: Джаспер/Октавия
Категория: гет
Жанр: романс
Исходники: монолог из сериала "Dawson's creek"; сериал "The 100"
Продолжительность и вес: 00:47; 31,5 МБ
Рейтинг: G


изображение

Здесь семь отсылок к "Людям Икс". Отсылок в способностях персонажей, которые я вписывала и повизгивала от восторга. А теперь внимание: кто соберет их все и порадует Йоту? :laugh:

Название: Крылья
Автор: Магистр Йота
Бета: Allora
Размер: мини, 1483 слова
Пейринг/Персонажи: Джон Мёрфи, Харпер Макинтайр, Кларк Гриффин, Эбби Гриффин, Рейвен Рейес
Категория: джен
Жанр: character study
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Нет, Мёрфи досталась не худшая мутация, но будь проклят тот, кто скажет, что крылья – это круто.
Примечание/Предупреждения: что-то вроде X-men!АУ, авторские фаноны, ООС в глазах читателя, Мёрфи выражается


Медблок он с некоторых пор ненавидит, но девчонка с соседней койки, неожиданно сильная для своих – сколько ей там, семь, восемь? – лет, просто впихивает его в кабинет. Нет, серьезно, она сначала выбила у него из рук нож, нашипела в ухо какой-то херни, а потом, пока Мёрфи пытался придумать, как бы половчее отделаться, впихнула…
Мёрфи трясет головой. За столом в кабинете сидит с книжкой еще одна девчонка, светленькая и чистенькая. Сколько же их, проклятье, думает Мёрфи. Только через пару секунд он замечает в углу невысокую женщину в белом халате.
– Эмм, – выдает он и думает о том, как бы сбежать побыстрее и как отомстить чертовой соседке.
Женщина поворачивается, делает шаг на свет, и Мёрфи понимает, что пялится на нее, потому что кожа у нее – реально золотая. «Мутант, – думает он со смесью восторга и ужаса, – она же гребаный мутант!»
– Доктор Гриффин, – представляется женщина серьезным тихим голосом, и от слова «доктор» что-то в голове у Мёрфи щелкает. – Специалист по мутациям.
Мёрфи пожимает плечами. Нелепые отростки болезненно дергаются. Лопатка ноет от неловкого движения, и там, где он прижимал к коже нож, течет что-то липкое. Доктор Гриффин вскидывает голову и быстрым, отточенным движением поворачивает его спиной к себе.
Мёрфи смотрит через плечо, как она надевает перчатки и присаживается на корточки рядом с ним.
– Ты что, пытался их… – она запинается, смотрит беспомощно, – …отрезать?
Девчонка поднимает голову, и ее взгляд врезается Мёрфи в лоб, как будто его ударили.
– Да, – говорит девчонка. – Они ему мешаются.
– Телепатка, – шипит Мёрфи.
Лоб ноет. Плечо, которое доктор Гриффин обрабатывает чем-то пахучим – тоже.

У него растут крылья, это Мёрфи знает и без ежемесячных визитов к доктору Гриффин – на этот раз без понуканий от соседки, чертовой Макинтайр, и без взглядов девчонки-телепата. Последнему Мёрфи точно рад.
Телепат увидела бы: по ночам он летает, и что-то давит на плечи и внутреннюю сторону крыльев, выворачивая их под правильным углом, и тело вытягивается в линию, иглой пропарывает чистый синий сумрак с темными пятнами облаков, и Мёрфи разгибает крыло, ловя ветер.
Он падает стремительно и – контролируемо, а по утрам во всем теле противно тянет, и Мёрфи чувствует себя запертым. Доктор Гриффин учит его закреплять крылья ремнями, носить поверх уродливого горба футболку и куртку и говорит, что в его снах виновна генетическая память.
Мёрфи думает иначе.
Мёрфи думает: это крылья. Это гребаные крылья.

Утром Мёрфи разминает крылья медленно, распрямляя каждую косточку, наслаждаясь тянущими ощущениями в мышцах и сбрасывая пару перьев прямо Макинтайр на колени. Они все еще спят на соседних койках в блоке для сирот, и это все слегка смахивает на дружбу.
В классе Мёрфи пялится на Макинтайр и думает, что надо бы раскрутить ее как-нибудь на секс по дружбе. Или купить час ее времени за чертовы перья, которые она, улыбаясь во весь рот, вплетает в куцые косички.
Мёрфи склоняет голову к плечу и думает, что Макинтайр с перьями смотрится вполне неплохо. По крайней мере, интереснее блеклых фото с Земли, которые Пайк крутит на стареньком проекторе: цветущие поля, побережье и неба – больше всего.
Мёрфи убежден: он знает о небе много больше Пайка.

На самом деле, он не знает о небе ничего.
То есть, когда они действительно оказываются на Земле, первое, что Мёрфи делает – это задирает голову и смотрит в небо. Оно оказывается слишком синим: Мёрфи привык, что «синий» это цвет форменных курток, или глаз той девчонки, с которой его застукала Макинтайр, или океанов на Земле, но небо совершенно другое. Оно как будто сияет все, от края до края; оно яркое настолько, что хочется зажмуриться; оно болезненно светлое, болезненно чистое и болезненно холодное (что-то внутри Мерфи подсказывает – там, наверху, под облаками, просто не может быть хорошо, не должно быть).
Небо куда более мучительное, чем Мёрфи снилось. Его крылья тяжело, неловко дергаются под курткой – кто-то что-то говорит, тот парень, брат девчонки из подпола, и все вокруг гремит, но Мёрфи откровенно наплевать, настолько он в себе, в смутном ощущении правильности и небесполезности.
Теперь, глядя в небо, он понимает, что грызло его все это время: он хотел летать, по-настоящему хотел. Крылья трепещут, готовые вот-вот разорвать и ремни, и футболку, и куртку, и все остальное, пытающееся им помешать.
«А какого, собственно, черта? – думает Мёрфи. – Это не Ковчег».
– Это не Ковчег, – говорит «старший брат», потрясая пистолетом, – и мы будем делать то, что хотим.
«Да», – думает Мёрфи, закрывая глаза.
Он имеет право быть свободным – здесь.

Иногда ему не хватает Макинтайр, но она предпочла приклеиться к своему приятелю-пидорасу и другим таким же тихим неудачникам. В каком-то смысле, это казалось неплохой стратегией для отбросов вроде них – вроде нее. Сидеть и не высовываться, чтобы в конце поддержать того, кто победит.
По сути, Макинтайр без разницы, кому подчиняться – Беллами или Кларк. Еще пару дней назад – еще в самом начале – Мёрфи было бы все равно тоже, и он тоже сидел бы под ветошью, промышляя по-тихому и теша самолюбие мелкими пакостями.
Но все изменилось – и об этом ему хотелось бы рассказать Макинтайр.
Она, по крайней мере, умела слушать. Единственное сомнительное достоинство, мысленно язвит Мёрфи, не в силах выговорить даже мысленно: Макинтайр бы поняла, хоть попыталась бы понять.
Мёрфи больше не снится небо. Теперь оно есть у него – наяву: выворачивающий лопатки воздух и крылья, наполненные ветром и выгнутые наружу, как паруса, мучительные до боли в спине взмахи и жгучее ощущение раскованности, свободы.
Он летает, и это самое прекрасное, что с ним когда-либо случалось.

А потом его пытаются повесить за то, чего он не совершал – хотя и рад был бы прибить Уэллса, этого генетически чистого красавчика, гордящегося тем, что с ним уж точно все в порядке – как он так всю жизнь прожил-то рядом с принцессой-телепаткой, а?
Суть в том, что Мёрфи его не убивал, но никто, ни одна тварь в это не верит. Ни Беллами, перед которым он вилял хвостом, ни старая подружка Макинтайр, никто. И Мёрфи бежит от них, сам не зная – куда.
У него есть крылья с шипами под «крылышками» и мозги – в два раза больше, чем у большинства из Сотни, и он твердо намерен выжить.

У него есть время подумать – так говорит тот мудак, который закрывает чертову камеру. Мёрфи считает повороты щелчки, повороты, шаги, считает до ста, прежде чем бессильно упасть мордой вперед.
Подумать, смеется он, подумать, пока каждая секунда обжигает порезы, колотые раны и вывороченную лопатку, нелепый обломок крыла. О чем ему думать, когда он сдался, сломался – а эта тварь все равно…
Мёрфи дергает плечом, и пустота за спиной отзывается надсадной, кричащей болью, и с каждой секундой ее все больше, так много, что все остальное становится незначительным. Даже защемленный решеткой край – живого, целого, о, пусть оно болит дальше, пусть оно болит всегда, потому что пока оно болит, он может быть уверен… – крыла.
Он рассказал все, но это не помогло.
Эта. Тварь. Все. Равно. Вырвала. Ему. Крыло. Мёрфи жмурится – и ему кажется, что слезы испаряются раньше, чем выступают, потому что ему жарко-жарко-жарко, жарко даже больше, чем больно.
В полубреду Мёрфи мечтает: он убьет их, каждого, кто кричал, каждого, кто хотел его изгнания, каждого, из-за кого…
Каждого, из-за кого он больше не сможет летать.
Среди мешанины лиц в его голове давешнего палача нет.

Мёрфи бежит.
Он снова бежит из гребаного лагеря, слабый, никчемный, и тело заносит на поворотах – ему мучительно не хватает крыла, чтобы держать баланс, если не взлететь над лесом, не уйти из зоны досягаемости и в тишине придумать что-нибудь еще, чтобы убить Беллами гребаного Блейка с его когтями и регенерацией.
Или – как сделать так, чтобы о сегодняшнем дне все забыли.
Он останавливается только на половине пути к той чертовой пещере, в которой жил до землян, тяжело втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, осознавая – погони нет, все в порядке. У них нашлись дела поважнее.
Мёрфи осторожно трогает горящий бок кончиками пальцев. Честно, он ждет, что тело ответит вспышкой боли, потому что – о`кей, этот гребаный Джордан в последнюю минуту стряхнул с носа очки и пульнул ему в след чертовыми…
Он ищет опухоль, волдыри и что там еще бывает при ожогах, но этого нет. Есть – Мёрфи опускает глаза – сорванная полоска кожи шириной в пару сантиметров, и это, честное слово, совсем неплохо.
(А еще это значит, что глаза у Джордана – никакие не лазеры, но на это Мёрфи насрать)

У Рейес бешеные глаза и гребаный автомат.
В котором – удача! – ни одного патрона. Мёрфи заржал бы, если бы у него осталось хоть немного сил. Он радуется, как может, радуется тому, что напротив него сидит Рейвен гребаная Рейес, а не тот же, будь он проклят, Джаспер Джордан с его милыми глазками, и не младшая Блейк с ее ножами и телекинезом, и не тот узкоглазый приятель Макинтайр со способностью метать молнии из пальцев.
Благодарение богам, что даже все техно-штучки Рейес не могут заставить стрелять автомат без патронов, думает Мёрфи – и все-таки смеется, надсадно и хрипло.
– Эй, – выговаривает Рейес с хриплым полустоном, – эй, ты… чего ржешь?
– Ничего, – Мёрфи дергает крылом, снова, уже почти привычно, ощущая диссонанс. Человеческие жесты в его голове причудливо мешаются с жестами птичьими.
Он больше не может с прежним смыслом двигать крыльями, а от других жестов отвык. Рейес смотрит внимательно, а потом тоже хмыкает – и уж тут Мёрфи стопроцентно уверен в причине.
– Знаешь, – говорит он вполголоса, – я, пожалуй, мог бы тебя убить.
– Знаешь, – отзывается Рейес, и Мёрфи вдруг замечает, какая она измотанная и сколько темного оглушительного безумия в ее глазах, – я могла бы сделать тебе крыло из металла.
изображение

Во-первых, я убрала абзац рейтинга, который делал мне невыносимо больно :gigi:
Во-вторых, я просто хочу сказать, что не сильно люблю этот текст, потому что сама понимаю: я дала задел на сюжет, который беспощадно слила, я проебала эмоциональную последовательность и наделала еще порядочно тупых авторских ошибок. Особенно обидно становится в свете того простого факта, что это единственный в хиппи-цикле пейринг, который я действительно люблю.
В третьих, кулстори.
В общем, хотела я написать порномини, в котором герои должны были столкнуться, вместе накуриться и заняться сексом.
Но засада была в том, что, по основополагающему тезису канона, Джаспер ну никак не может быть совершеннолетним. Вообще никак. Совсем.
Окей, решила я, напишу модерн!АУ. Какую модерн!АУ? Ну, пусть про хиппи. А кто у нас еще из этого канона похож на хиппи? А вся та тусовка! Может, и про них чего забабахать? У Харпер же в каноне был охуенный момент с любимым персонажем фандома! Только вот в один мини это никак не получится, а оставлять жалко... Ну, может, два тогда написать?
Короче, кончилось это тремя текстами в сумме на ~13000 слов.
А все потому, что по законам РФ я не могла написать порн с персонажем, которому нет восемнадцати.

Название: Все, что тебе нужно — немного любви
Автор: Магистр Йота
Бета: Allora
Размер: миди, 4598 слов
Пейринг/Персонажи: Беллами Блейк/Джаспер Джордан
Категория: слэш
Жанр: романс
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Беллами совершает глупые поступки так часто, что они перестают казаться глупыми.
Примечания: хиппи-цикл #2, но спокойно читается в отрыве от остальных частей; название — один из известных лозунгов хиппи; все персонажи, вовлеченные в сцены сексуального характера, являются совершеннолетними; все топонимы в тексте являются вольной адаптацией книжных и/или сериальных реалий; автор не пропогандирует употребление наркотических веществ
Предупреждения: модерн!АU; ООС; сомнительная лексика; сомнительная матчасть; упоминаются и/или фоново присутствуют некоторые каноничные и не только пейринги

Последние полгода Беллами жил как на пороховой бочке. И, если продолжать метафору, время от времени хватался за спички, сцепляясь с сестрой, подружкой и капитаном Шамвэем попеременно.
Конечно, это не могло кончиться пшиком. Нет, Беллами знал пару везунчиков, у которых получалось без особых последствий выворачиваться из куда худших историй, но все его везение явно уходило на оперативную работу.
По крайней мере в жизни все полгода было равномерно плохо: Октавия гуляла с каким-то мутным типом, Шамвэй с липкой улыбочкой заворачивал отчеты по наркотрафику в доках, а Джин нашла новую работу, вообще, кажется, не предполагавшую выходных.
К проблемам Беллами был морально готов.
К чему он не был готов, так это к тому, что все рванет одновременно.
Сначала позвонила Джин — за полчаса до конца дежурства, как специально подгадала, — и вывалила скороговоркой что-то про мальчика из офиса, любовь и свободное время, и Беллами механически покивал трубке и продолжал кивать, даже когда вместо голоса Джин зазвучали гудки.
Наверное, это выглядело жутко, но в памяти у Беллами не осталось ничего, кроме ощущения ширящейся пустоты, в груди и под ногами одновременно, и он падал куда-то туда, без дна и поиска центров, просто падал, и край усталого сознания переводил ощущения в слова, которые хотелось сказать, может, даже и не Джин, просто произнести вслух.
Именно в этот момент Беллами почувствовал тяжелую ладонь, почти упавшую на плечо, — и что-то у него в голове проговорило это ощущение прежде, чем Беллами смог остановиться и сосредоточиться на чем-то настоящем.
Шериф Кейн стоял перед ним и смотрел — спокойно, без особого выражения.
— Да? — вопросительно протянул Беллами.
У него было плохое предчувствие.
— Поговорим с глазу на глаз, — предложил Кейн, и Беллами послушно кивнул.
«Шамвэй», — подумал он, когда дверь кабинета закрылась за их спинами и Кейн, опустившись на стул, принялся крутить в пальцах карандаш.
Мысли в голове у Беллами крутились тоже.
— Капитан Шамвэй, — подтвердил Кейн, — подал рапорт относительно тебя. Просит служебного расследования.
Беллами машинально сжал пальцы в кулак и подумал, что этого, конечно, следовало ожидать — ну не оставил бы Шамвэй вмешательство в свои интриги безнаказанным, — но, Господи, почему сегодня, после изнурительного дежурства и Джин?
— При всем моем уважении... — Беллами сбился, подыскивая слова. Что-то, крутящееся на краю сознания, никак не желало принимать нужную словесную форму. — Капитан Шамвэй может засунуть свои рапорты, отчеты и прочие претензии себе же в задницу, поскольку им там самое место.
Лицо у Кейна на мгновение стало удивленным. Беллами, собственно, и сам удивился тому, что сумел без запинок произнести такую длинную сложную фразу.
Карандаш отстучал по столу длинную сложную дробь.
Кейн вздохнул и посмотрел на Беллами с нехорошим таким пониманием, и от этого взгляда Беллами стало горько и зло. Потому что — какого черта, и много он видит, прищуренный, много понимает, гребаный, мать его, знаток душ, чтоб ему...
— Чтоб я тебя ближайшую неделю здесь не видел, — тихо сказал Кейн.
Карандаш опустился на стол — ровно-ровно.
Беллами развернулся на пятках и зашагал к двери, отчаянно, по-детски, жалея, что на нем не форменная обувь с каблуками, а обычные кроссовки.
Он шел по коридору участка и чувствовал спиной внимательные любопытные взгляды. Хотелось увернуться.
Отвлечься.
Беллами опустил взгляд на экран тихо тренькнувшего телефона. Мимо иконки непрочитанного сообщения он промахнулся трижды: пальцы дрожали, — и что-то в нем неприятно замерло, когда сообщение наконец начало грузиться.
«В общем, — писала Октавия, — Линкольн настоял, чтобы я тебя предупредила. Мы уезжаем. Не ищи меня и даже не смей звонить».
«Твою же мать», — подумал Беллами, пинком открывая двери участка. Это было похоже на какой-то чертов трагифарс, или где там проблемы сыплются на главного героя одна за другой, без перерыва, с беспощадной нелогичностью...
Беллами остановился, резко выдохнул и с неожиданной, черт-те откуда — после дежурства-то — взявшейся силой впечатал кулак в каменную стену.
В груди булькал невнятный тяжелый рык, и, разжимая дрожащие пальцы, Беллами хотел только выпустить его куда-нибудь: всю усталость, весь гнев, все незаконченные дела и всех безумных девчонок, от Кларк до Октавии.
Он видел кровь на своих пальцах, но больно ему не было.
Было холодно — мелкий дождь и промозглый ветер обещали сделать отвратительный день еще немножечко хуже.
«Зато остыну», — с каким-то мрачным удовлетворением подумал Беллами.
Он и правда остыл — если не сказать «замерз». По крайней мере, гнев поутих и как будто расплылся, и сквозь него проступила привычная усталая пустота.
Первым, что Беллами почувствовал сквозь эту пустоту, было любопытство: рядом с их домом всегда было темно и тихо, какая-то гребаная особенность городских окраин, да и никому из местных как-то не приходило в голову лезть в дом копа, но сейчас Беллами скорее чувствовал, чем слышал какое-то движение.
«Ну, — подумал Беллами, сворачивая в переулок, — если кто-то и правда решил меня ограбить...»
Для начала, тащить из их однушки с крошечной кухонькой было нечего: Беллами все пытался присмотреть местечко получше, хотя бы без дверей со второго этажа на улицу, и обстановка в квартирке оставалась такой же бедной, как во времена его учебы в школе.
Додумать еще парочку обоснований невезучести потенциального грабителя Беллами не успел: остановился под лестницей и поднял голову, стараясь разглядеть происходящее у двери.
В полутьме — свет уличных фонарей едва проникал в переулок — Беллами видел только темную сгорбленную фигуру неопределенного пола и конфигурации на верхней ступеньке.
Выглядел пришелец довольно безобидно и явно не пытался вскрыть дверь.
«Это ничего не доказывает», — мрачно подумал Беллами, делая пару шагов вперед.
— Эй, — громко проговорил он, прижимаясь бедром к перилам. — Какого черта?
Фигура встрепенулась, вскочила, и теперь Беллами разглядел: это был парень, худой и какой-то нескладный, темная бесформенная куртка накинута поверх чего-то вроде толстовки, и в движениях какая-то странная, неестественная гибкость.
— Прости! То есть, — парень неловко пожал плечами, — я не думал, что здесь кто-то живет.
— Я здесь живу. — Беллами улыбнулся.
— О'кей, — фыркнул парень.
Сбегая по лестнице, он чуть задел Беллами плечом.
Пахло от него дымом, бензином и чем-то неуловимо сладким.

***

Сложнее всего было заставить себя собраться. Сделать хоть что-нибудь.
Да, по сути, Беллами не мог толком повлиять ни на что: ни вернуть Джин, ни убедить Кейна на самом деле послать капитана Шамвэя, ни даже найти Октавию — и не потому, что она запретила ему это делать.
Ей, в конце концов, было восемнадцать, и она имела полное право уехать куда угодно и с кем угодно. А еще она не была дурой, как бы Беллами ни хотелось порой счесть ее таковой, и наверняка первым делом выбросила симку и телефон. Да и машины — мотоцикла? да черт с ним, хоть лошади! — Линкольна Беллами никогда не видел, значит, пробить по номерам возможности не имелось. Он даже, черт побери, не мог быть уверенным в том, что «Линкольн» — настоящее имя этого типа.
И с этого можно было начать. Обойти бары и конторы скупщиков, опросить осведомителей. «В крайнем случае, — подумал Беллами, — хотя бы напьюсь».
Напиться не получилось. Собрать информацию, впрочем, тоже. Нет, трепались осведомители много и подробно, но толку Беллами от этого не было никакого: никто не мог даже приблизительно сказать, откуда Линкольн взялся и куда убрался со всем своим свежеприкупленным багажом из опиатов.
И с Октавией — на фоне этого на опиаты Беллами было откровенно пофиг.
Выходя из последнего в списке бара, Беллами чувствовал себя вымотанным до крайности, как после насыщенного рабочего дня, и от этого ощущения вдруг показалось, что вчерашний день повторяется: вот он сворачивает в переулок, усталый как черт, слышит скрип, почти беззвучный шепот, неловкое движение, задирает голову и видит застывшую на верхней ступени фигуру.
Беллами почему-то ни на секунду не усомнился: это вернулся вчерашний парень.
Потребуй кто, Беллами не смог бы описать то состояние, в котором взбежал вверх по лестнице, ткнул в кнопку под косяком, включая кое-как прикрученный к стене фонарик, и проговорил:
— Эй, мы, кажется...
Парень, не поднимаясь, запрокинул голову, сдвинул на лоб огромные, похожие на горнолыжную маску очки, и Беллами сбился от его взгляда, насмешливого и какого-то блестящего, что ли. Глаза у парня были карие — то ли узкие от природы, то ли прищуренные нахально, почти нагло.
— Мы еще вчера выяснили, что тут живут, — договорил Беллами.
— Я думал, что успею уйти, — парень широко улыбнулся и тут же спросил: — Как, кстати, твоя рука?
Беллами машинально бросил взгляд на кое-как обработанные ссадины, только потом подумав: откуда он знает?
Наверное, вопрос читался по его лицу, потому что парень неловко пожал плечами, растрепал и без того встопорщенные пряди и затараторил:
— У меня на джинсах осталась кровь, еле отстиралась, ты, кстати, знаешь... — Он смешно развел руками, — в смысле, я, вроде бы, тебя зацепил, ты дернулся, и, ну, вот так получилось.
— Все в порядке, — ответил Беллами, упорно стараясь не вслушиваться в болтовню.
— О'кей. — Парень прижался плечом к двери и уставился на Беллами снизу вверх. — Я, кстати, Джаспер. И у тебя тут круто. Ну, в смысле...
Лицо у него было странное, асимметричное и болезненно подвижное, как будто меняющееся каждую секунду, и Беллами чувствовал, что упорно пытается найти в нем закономерность, которой нет.
«Тут, — подумал Беллами, глядя на огонек сигареты, — похоже, уже даже не спиртное».
— Пусти, — сказал он, кивнув на дверь.
Взгляд у Джаспера стал какой-то как будто вдвойне нахальный, когда тот помотал головой:
— Пока ты не расскажешь, почему ты такой грустный, клевый парень в форме. — И подмигнул.
В Беллами на долгое мгновение взыграло совершенно противозаконное желание придушить его к чертовой матери, это лохматое несчастье, и это, честное слово, было бы милосердием по отношению к окружающим.
— Моя младшая сестра сбежала хер знает куда с каким-то уголовником, моя девушка ушла к другому, а меня самого вот-вот вышибут с работы, — выпалил Беллами. И коротко выдохнул, усилием воли заставляя себя хотя бы разжать кулаки. — Доволен?
Сквозь густой дым Беллами увидел ухмылку Джаспера, вдруг почти напряженную, и попытался отвести взгляд.
— И сестра, конечно, главная проблема, — проговорил Джаспер как будто даже с издевкой. — Потому что осмелилась забить на твое мнение.
Беллами с новой силой захотелось ему врезать; вот поднять за шкирку, встряхнуть и врезать, потому что это было — слишком. Просто слишком.
— Потому что это может для нее плохо кончиться, — сказал он вслух.
Глаза у Джаспера все-таки от природы были чуть зауженные, и Беллами смотрел в них прямо, почти боясь отвести взгляд. И, может быть, на самом деле это ничего не доказывало, но Джаспер отвернулся первым, поднялся на ноги, неловко покачнулся, и Беллами вдруг заметил в его волосах ромашку.
Белые лепестки, желтая сердцевина, темный стебель запутался в чуть вьющихся прядях, видимо жестких, и закрытый бутон — почти вплотную к шее, вот-вот выпадет.
— Эй. — Джаспер щелкнул пальцами у него перед глазами. — Земля вызывает, ну, тебя. Я доволен и ухожу, улавливаешь?
Беллами тряхнул головой — взгляд все еще тянуло к бутону — и фыркнул:
— Что, не будешь учить меня? Ну, «отпусти, она уже не ребенок»?
— Не-а. — Джаспер помотал головой и оперся рукой на перила. — Это же не поможет.
Спускался по лестнице он вполне уверенно.
И нет, не то чтобы Беллами это сильно волновало.

***

Кейн позвонил ровно через неделю и рано утром, но выдал такое, отчего Беллами растерял все желание жаловаться на раннюю побудку.
— Шамвэй уволен по результатам служебного расследования, — сказал Кейн. — Жду тебя в участке в десять.
И нет, он даже не опоздал: честно проходил весь день офисной знаменитостью, разобрал почти половину накопившихся за время условного отпуска бумаг и даже раскопал парочку завернутых Шамвэем отчетов. Кейну они понравились — так что домой Беллами возвращался с чистой совестью и, в кои-то веки, не измотанный до последнего предела; поэтому, наверное, беспокойное шевеление он уловил еще до поворота.
«Конечно, — подумал он, — кто бы сомневался».
Не то чтобы Беллами сам понял, как это случилось. Он просто привык к Джасперу: к тому, что тот приходит каждый чертов день, к нахальным взглядам и тихому смеху, к огромным очкам и к слипшимся от слез ресницам; привык быстрее, чем к кофе.
Беллами просто нравилось.
Или, может, ему нравился Джаспер: с его резкими движениями, бесконечным трепом и тем, что прорывалось из-под густого конопляного дыма.
«Особенно последнее», — привычно подумал Беллами, зажигая лампочку и приземляясь рядом с Джаспером.
— Эй, — Беллами больше почувствовал, чем услышал его улыбку, — можно я сегодня серьезно?
В этом было что-то почти сказочное: слушать едва знакомого парня, которого даже ни разу не видел иначе как в тусклом свете чертовой лампочки.
И не то чтобы Беллами вообще верил в то, что Джаспер может серьезно, пока Джаспер не заговорил, непривычно тихо и как будто даже связно:
— Харпер думает, что убегать — это в прямом смысле. Что дорога лечит, и этот ее фургончик, и незнакомые люди вокруг. — Он поднес косяк ко рту, и Беллами почти против воли залип на неловкие, нервные движения пальцев. — А на самом деле — нет.
Джаспер повернулся к нему, и это ударило по нервам: беспечная улыбка и мутный взгляд, небрежные движения и удивительно связная речь.
— Некоторые вещи — они не в твоем доме. — Джаспер неловко дернулся, как будто пытаясь поймать какую-то точку внутреннего равновесия, и Беллами вдруг до кома в горле захотелось сказать ему что-нибудь.
Что-нибудь из того, что жгло глотку; что-то обидное, колючее, но одновременно теплое; что-то о том, что должно, обязано быть под этими неловкими движениями, под запахом гари и мелкими ожогами на запястьях.
Заставить его остановиться. Заставить его не смотреть. Заставить его заткнуться и хоть секунду побыть собой. Беллами не знал, откуда взялась эта уверенность: Джаспер может быть чем-то большим.
Должен быть.
— Они в твоей голове, — Джаспер коснулся кончиками пальцев виска, — и убегать от них надо не из дома.
Глаза у него были — пустые и темные, с расплывшимся зрачком, и от прямого нахального взгляда Беллами привычно тронуло чем-то смутным, сладко тянущим в горле и мелко, противно сжимающим желудок.
Хорошо и противно.
Каждый раз, когда Джаспер смотрел вот так, Беллами казалось: в его голове живет кто-то еще, какой-то гребаный извращенец, которому вот это вот — в кайф, этот дурной взгляд, и горячие пальцы, и сухие, потрескавшиеся губы.
Только от этой мысли «противно» и перевешивало.
Джаспер глубоко затянулся и выговорил на выдохе, сквозь дым:
— Убегать от них надо из себя. — И немедленно закашлялся.
Беллами смотрел, как его скручивает, и на тонкие струйки дыма, текущие из уголков рта, и на припухшие от слез веки, и думал скороговоркой, с непривычной беспомощной злостью: «Блядь-блядь-блядь».
Джаспера хотелось обнять: поймать за шиворот, постучать по спине и прижать к себе, теплого, дышащего, беспомощного. А еще хотелось врезать ему — за все вот это вот, за сладкий дым и дурные глаза, за острую медлительность в движениях и за весь этот бред.
Но Беллами не делал ничего, и это было больно, почти физически больно: заставить привыкшее к движению тело застыть в неудобной позе, заставить замолчать свою чертову совесть и то, что тянуло его к Джасперу.
Он не двигался, пока Джаспер не выпрямился, справившись с собой.
— Поэтому травка? — негромко спросил Беллами, надеясь, что в его голосе не прозвучит ничего из того, о чем он думал.
— Для другого способа я слишком трус, — рассмеялся Джаспер.
Так же, как и всегда, — но теперь от этого смеха Беллами продрало ледяной дрожью.

***

Беллами проснулся от того, что в дверь настойчиво стучали. Ногами, судя по ряду косвенных признаков.
В принципе, это, конечно, было неплохо: по крайней мере, он не проспал все время между дежурствами на чертовом кухонном столе, — но ни один логический довод не умалял желания прибить шутника к чертовой матери. То есть, распахивая дверь, Беллами действительно рассматривал такой вариант.
Джаспер стоял, прижавшись задницей к перилам, — очки на лбу, вместо привычной куртки малиновая кофта, расстегнутая до середины, рука в заднем кармане джинсов — и что-то пил из стеклянной бутылки.
«Прекрасно, блядь», — Беллами прищурился.
Полоска неба над переулком была даже не розоватая — белая. «Не больше половины шестого», — прикинул он. Даже слишком рано, с учетом того, что домой он вернулся в районе часа.
— Сегодня в программе алкоголь. — Джаспер отсалютовал ему бутылкой и почти сполз на пол.
— Тебе наконец запретили курить? — Беллами поежился, дернул молнию на куртке и уселся рядом с ним.
— Как ты догадался? — хмыкнул Джаспер, прикладываясь к бутылке и тут же протягивая ее Беллами.
Это был скверный виски, чуть ли не худший, который Беллами пробовал, но он честно сделал пару глотков, прежде чем не глядя бросить полупустую бутылку через перила.
По крайней мере, ему понравился звук, с которым она разбилась об асфальт, и, поворачиваясь на недовольный возглас Джаспера, он улыбался.
— Ты, — выдохнул Джаспер, — ты вообще знаешь...
— Ага, — Беллами поймал его руку на взмахе, ломая почти заученную цепочку жестов, — знаю.
Джаспер посмотрел на него, закусил губу, опустил взгляд, и Беллами вдруг стало неловко. Он следил за тем, как меняется лицо Джаспера: смущение, стыд, что-то похожее на надежду и еще тысяча каких-то невыразимых оттенков, которые Беллами безумно хотелось поймать и запомнить, каждый чертов жест, наклон головы, движение ресниц.
А потом Беллами почувствовал пальцы Джаспера на своем запястье, и сердце вдруг ударило как-то слишком громко. От одного, черт бы его побрал, прикосновения.
Пальцы у Джаспера были шершавые — как от гитарных струн, и Беллами безумно хотелось поймать его ладонь, увидеть и убедиться, и перецеловать каждый порез, потому что если это правда гитара...
— Эй. — Джаспер неловко хмыкнул и наконец поднял глаза.
Зрачок у него был — во всю радужку, и Беллами вначале привычно испугался, потому что, черт, только не травка с ее тупыми эффектами, честно, лучше не надо вообще, чем так.
А потом Джаспер спросил:
— Это предложение? — И Беллами кивнул раньше, чем подумал.
Джаспер неожиданно ловким движением скользнул к нему на колени, и Беллами машинально придержал его за поясницу, и это было как будто одновременно смех и что-то убийственно серьезное, когда Джаспер склонился к нему и больше пропел, чем проговорил:
— Все, что нам нужно — немного любви, — и это было смешно и щекотно, прикосновения поверх дыхания и сухие губы в миллиметре от кожи.
«Да, – подумал Беллами, – да», — и руки его легко и правильно скользнули на узкие бедра.
Джаспер улыбнулся одними губами — взгляд у него оставался тот же, темный и напряженный, но Беллами вдруг стало восхитительно похер на взгляды, слова и улыбки.
Имело значение только то, насколько Джаспер был отзывчивым, и его губы, по-прежнему сухие, но пахнущие больше чертовым виски и гигиенической помадой, и то, как обе его ладони на секунду легли на скулы Беллами, не фиксируя и не лаская, просто прикасаясь, — и в этом бессмысленном прикосновении было неожиданно много смысла. Гораздо больше, чем в коротких поцелуях и в столкновении рук, в неловких попытках снять хотя бы куртки, и в том как Джаспер замер, когда Беллами запустил ладонь в задний карман его джинсов. И даже больше, чем в нормальном поцелуе, глубоком и уверенном, и в том, как Беллами почти упустил контроль, когда Джаспер положил ладонь на его ширинку, — потому что это прикосновение отпечаталось в памяти почти так же сильно, как тот момент, когда они, наконец, разобрались хотя бы с бельем и их члены соприкоснулись.
***

Некоторые вещи Беллами старался всегда держать в голове. Например: дерьмо случается, случается со всеми, случается в любой неподходящий момент, — но это было очевидным и общепринятым. С ним самим обычно случались люди, и после этого все шло по пизде.
По крайней мере, именно так Беллами подумал, когда увидел Кларк.
За полгода она изменилась: похудела, загорела и как будто вся заострилась, утратила мягкость черт и походки, подцепив где-то поразительно знакомую манеру двигаться рывками и — запах.
Его Беллами почувствовал не сразу, только когда подошел к ней почти вплотную. Кларк пахла почти так же, как Джаспер.
Конопляный дым, кофе и что-то мыльное.
— Привет, — сказала Кларк, — ты не знаешь, где Маркус?
Беллами смотрел на нее и просто не мог заставить себя поверить: вот она, живая, осязаемая, после всей беготни по стране, звонков Кейну раз в полгода и того опустошающего чувства безразличия, после которого Беллами вдруг снова смог дышать.
Потому что, черт, Кларк была его смыслом.
— Зачем... — начал было он.
Ему хотелось спросить: зачем ты пришла? Зачем ты вернулась? Зачем сейчас, черт бы тебя побрал, Кларк Гриффин, со всем твоим не моим и мне не нужным?
— Хочу показаться на глаза и убедить, что я жива, — улыбнулась та. — Ну, прежде чем отправиться дальше.
Она спрыгнула со стола и сделала шаг к Беллами, и в эту секунду в его голове перевернулся целый мир, состоящий из тысячи причин, образов и улыбок, среди которых не было Кларк, но был живой насмешливый прищур под темной линзой и белый дым, сухие губы и постоянное асимметричное движение, ощущение чужих ладоней на лице, прикосновение невинное, смешное и острое.
Когда-то улыбка Кларк была самой важной, и осознание как будто обожгло изнутри эхом ее шагов и голоса — уже за его спиной. Но это было не слишком важно.
Потому что — «когда-то». Беллами, черт возьми, не хотел знать, почему определенные вещи проходят (потому что люди убегают от них).
Домой он вернулся рано, раньше обычного так точно, но Джаспер все равно был на месте: сидел на верхней ступеньке, прижавшись плечом к двери.
— И зачем я тебе комплект ключей отдал, — буркнул Беллами, проходя на кухню.
Джаспер пожал плечами и сказал:
— Мои сегодня уезжают.
— А ты? — спросил Беллами. Что-то в его голове сходило с рельсов; что-то, что молчало с тех пор, как сбежала Кларк, что-то тяжелое и убийственно сильное. — Тоже уедешь? Сбежишь?
Джаспер прищурился, и в кои-то веки в этом не было ничего веселого, только хмурое недоумение и что-то темное и упрямое.
— Чего ты хочешь?
«Чтобы ты остался», — подумал Беллами и сказал:
— Докажи, что ты не трус.
И это, наверное, было как нажать красную кнопку, или перерезать не тот провод, или потушить сигарету о промасленный фитилек пороховой бочки.
— То, что мы трахнулись по укурке, — с каждым словом Джаспер говорил все громче, — не означает, что ты имеешь право требовать от меня каких-то доказательств!
Он вскочил на ноги, и Беллами вдруг совершенно некстати подумал: он двигается слишком хорошо, быстро, экономно и уверенно.
— Ты даже не был пьян, — тихо заметил Беллами. — Не больше, чем я сейчас.
Когда Джаспер ударил, он только рассмеялся — сквозь характерный хруст и острую боль, — и продолжал смеяться, когда громко хлопнула дверь.

***

Это началось через пару недель после отъезда Джаспера.
Сначала — просто сообщения, всякие «Привет» и «Как дела?», которые Беллами удалял, не читая. Не то чтобы он понимал, почему делает это, но смесь стыда и обиды давила мучительно: так, что Беллами не мог заставить себя даже открыть чертовы сообщения.
Просто чтобы не пришлось выбирать между «Пошел к черту» и «Прости, пожалуйста».
А, наверное, следовало, потому что с каждым разом сообщения становились все более личными, и если «Я скучаю», «Ты мне нужен, окей, доволен?» и «Эй, ты тоже все еще думаешь обо мне?» Беллами еще как-то мог игнорировать, то посыпавшиеся дальше признания заставляли... переживать.
«Мне до сих пор интересно, почему ты доверился мне».
«Я думаю о тебе, потому что так проще отказываться от пары косячков».
«Я просто хочу обнять тебя и поверить, что все будет хорошо».
Беллами четко запомнил тот самый день, когда он сдался, и ощущение, странно похожее на то, которым накрывает в драке: когда тело действует само, быстрее, чем ты думаешь.
«Прости, это действительно была моя вина», — написал Джаспер, и Беллами остановил себя только где-то на середине десятого предложения.
Эту пародию на ответ он стер, даже не пытаясь перечитать.
Это был понедельник.
Во вторник Джаспер написал:
«Ты знаешь, кто самый скверный водитель? Чувак, который боится. То есть, не то чтобы боится, но, блин, у него с этим проблемы.
Вообще, мы делаем вид, что не знаем. Это у нас такая постоянная игра: никто ничего ни о ком не знает, но по факту... В общем, он как-то попал в аварию, и его мать погибла. А у него, Харпер говорит, даже шрамов не осталось.
Знаешь, она почему-то жалуется мне. То есть, не то чтобы жалуется, просто иногда приходит и рассказывает что-то такое. А я каждый раз сижу и не знаю, как ей потактичнее сказать, что — нафиг.
Эй. А ты умеешь?»
«Если бы», — мрачно подумал Беллами, блокируя экран.
Если бы он умел говорить «нафиг», Джаспера в его жизни вообще бы не случилось. Или, по крайней мере, не случилось бы секса с ним.
И он бы давно перестал писать, если бы Беллами сумел послать его после первого же сообщения.
Как, по-хорошему, следовало сделать. Просто чтобы в конечном итоге не оказалось вот так. Болезненно и бессмысленно, с неловкой попыткой растянуть по времени пародию на отношения — когда ответ на главный вопрос уже прозвучал.
В среду Беллами воспользовался дежурством как поводом отключить мобильный. От сообщения это, разумеется, не спасло, но после бессонной ночи Беллами было практически наплевать на все, что Джаспер ему написал:
«Знаешь, как это, ездить в одном микроавтобусе с двумя парочками? Ну так отвратительно.
То есть, я просто ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы Роан и Кларк сходились окончательно, потому что, серьезно.
В смысле, нет ничего приятного в том, чтобы просыпаться от того, что кто-то рядом пытается трахаться. Серьезно, если у Миллера и бывают плохие идеи, то эта была... Ну, точно из таких.
Вообще, он у нас обычно работает мозгами. Не то чтобы у Харпер были с этим проблемы, но у Миллера какая-то особенно убийственная логика. Серьезно, если бы он был серийным убийцей, он бы просто приходил к жертве и зазануживал ее до смерти. То есть, не то чтобы он это реально делал, по жизни-то у него вполне неплохо и с общением, и с чувством юмора, но он может. Не понимаю, что некоторые находят в этом очаровательного. И я, заметь, даже не про Брайана, с этим-то все ясно, я про Харпер.
Может, у них какое-то взаимопонимание на уровне «мы оба хотели быть копами». Кажется, они были бы напарниками. Ну, если бы Харпер прошла, а Миллер не сбежал из дома. Хотя у него классный отец, так что я не очень врубаюсь, чего он сбежал.
Так вот. Не знаю, каким образом, но они были бы напарниками. Потому что вот это — явно судьба.
И вообще, в дружбе судьбы как-то больше, чем в любви, тебе не кажется?»
По крайней мере, на этот вопрос ему не захотелось немедленно ответить.
Наверное, Беллами вообще не стоило все это читать: ну, непрочитанные сообщения впечатляют больше, чем неотвеченные (по крайней мере, он мог на это надеяться, хотя практический опыт утверждал прямо противоположное), — но у него не получалось. И дело было не в том, что истории Джаспера были интересными, ни черта подобного. Просто Беллами не мог отказаться от ощущения: Джаспер, ну, просто есть. Где-то. От этого не становилось хорошо или что-то такое. Просто — спокойно.
Как будто последняя мелкая деталька встала на законное место, и механизм, до того отчаянно сбоящий, вдруг заработал как надо.
В четверг это было:
«Зои опять в творческом запое. В смысле творит, не отрываясь. У нее ужасная проза, но это ее не останавливает: черновики вообще всюду. Кларк полчаса орала, когда обнаружила пару заметок в своем ежедневнике. Роан прочитал и теперь ржет, как конь. Не, я согласен, с эротикой у Зои вообще все плохо, но блин».
Беллами хмыкнул, представив орущую Кларк — где-то посреди того бардака, который Джаспер описывал с таким упоением, — и отложил телефон.
После прочтения очередного сообщения как-то отпускало.
Беллами заснул с мыслью, что это похоже на дозу.
В пятницу Джаспер не написал.
И да, это действительно было похоже. По крайней мере, Беллами отчетливо чувствовал нарастающее раздражение и странную готовность сорваться на каждом, кто подойдет к нему ближе, чем на метр. Мысли о том, что могло случиться с компанией абсолютно безмозглых ребят на проселочной дороге, не поддавались изгнанию работой.
Может быть, потому, что Беллами попадались сплошные отчеты по авариям.
Беллами знал, что в этом нет никакого смысла и от его метаний ничего не изменится, но остановиться не получалось.
Не получалось даже прекратить проверять телефон каждые пять минут.
Как будто от этого действительно что-то могло измениться, если с ними что-то случилось, где-то в дороге или в очередном городке.
«Если что-то случилось, — подумал Беллами, — я даже не узнаю об этом». Наверное, именно эта мысль заставила его сдаться.
Джаспер взял трубку сразу, как будто только и ждал, что звонка.
Через три месяца абсолютной тишины в эфире.
— Привет, — сказал Беллами.
Секунды неловкого молчания каким-то непостижимым образом растянулись в его голове до пары часов, и Беллами успел отчаяться, разозлиться, растерять слова и пожалеть, что позвонил.
А потом Джаспер спросил:
— Хочешь, я приеду?
запись создана: 18.10.2016 в 20:02

@темы: The 100, ФБ, фанвидео, фанфик

URL
Комментарии
2016-10-20 в 15:24 

H.G. Wells
Kaellig || Быть пессимистом потрясающе: ты всегда или прав, или приятно удивлен.
На самом деле, в следующем сезоне я ужасно хочу увидеть их отношения.
кстати, поддерживаю. им обоим это очень нужно. но в предыдущих сезонах для них явно было ещё рано - обоим стоило немного повзрослеть вышло, правда, не "немного"...

2016-10-20 в 19:29 

Магистр Йота
"- Говорят, твой фандом умер. - Что мертво, умереть не может."
H.G. Wells, им обоим это очень нужно
Вот да, как-то... пришел тот момент канона, когда их отношения будут выглядеть естественными и очень правильными. Так что надеюсь и жду.

URL
2016-10-20 в 19:48 

H.G. Wells
Kaellig || Быть пессимистом потрясающе: ты всегда или прав, или приятно удивлен.
     

Mind(s)

главная