15:39 

Деанон второй: WTF DC 2017. Часть четвертая.

Магистр Йота
"- Говорят, твой фандом умер. - Что мертво, умереть не может."
Пейринг мне заказали. Я честно попробовала сгрызть мультсериал, но мультсериал не дался. Пришлось выворачиваться — благо, как раз где-то там подвезли трейлер "Контракта Иуды" с горячей, коротко стриженной Террой.
Ну и. Веснушки. Я была обречена :gigi:

Название: Самоконтроль
Канон: DC Animated Movie Universe
Автор: Магистр Йота
Бета: Котик
Размер: драббл, 955 слов
Пейринг: Терра Марков/Рейчел Рот (Рейвен)
Категория: фемслэш
Жанр: PWP
Рейтинг: R
Краткое содержание: Рейвен и Терра остались под завалом.
Примечание: тот факт, что Терра пока появилась только в трейлере «Контракта Иуды», автора не беспокоит; все персонажи, вовлеченные в сцены сексуального характера, являются совершеннолетними
Размещение: нет

Тонкая полоса солнечного света ложится на лицо Терры: золотит растрепанные светлые пряди, обжигает рыжим обычно бледные веснушки, кладет морщинку на гладкий лоб – смешную, милую? Ресницы у Терры чуть заметно дрожат.

«Она некрасивая, – думает Рейвен. – О Мать, пусть кто-нибудь скажет мне, что она некрасивая».

Ей нужно услышать, вспомнить и отвести взгляд. Дыхание Терры ласкает бедро сквозь прореху в костюме. Рейвен жмурится. Народ Азарота учил ее: нет ничего постыдного в желании, когда ты контролируешь его, но то, что будит в ней Терра, контролировать невозможно.

Это как землетрясение – даже та, что способна контролировать почву, не может остановить его. Только прикрыть их обеих крупным куском породы, заслоняя от взрывной волны и обломков свода.

Рейвен медленно выдыхает. Не нужно злиться. Терра сделала все, что могла. Она отдохнет, поспит, восстановит силы и вытащит их отсюда. И они присоединятся к погоне за Слейдом. Все будет хорошо.

Терра сопит и пытается перевернуться на бок – сворачивается клубочком, окончательно утыкается носом Рейвен в бедро. Черный плащ соскальзывает с ее плеч, и Рейвен поджимает губы, поправляя его.

Терра не виновата. Она спит. Просто спит. Пухлые губы безмолвно двигаются, трепещут ресницы, дробится дыхание, сияют как будто приподнятые над кожей веснушки. В собственной голове Рейвен слышит: «Тик-так-тик-так».

Это как будто часы, как будто маятник качается в ее грудной клетке: округлое лицо, все в бурой пыли и свежих ссадинах, врезавшиеся в кожу края потрепанной маски, смешной курносый нос. Теплая, щекотная беззащитность, к которой хочется прикоснуться – без привычного гнева, который вызывает бодрствующая, заостренная Терра, но с нежностью.

О Мать, пусть кто-нибудь скажет ей остановиться.

Терра все равно никогда не узнает. Никто не узнает. Рейвен не понимает, что в ней говорит это – может быть, кровь Тригона или его заточенная в кристалл сила. Или, может быть, дело в ней самой, во всех барьерах мучительного самоконтроля, в котором гнев становится беспомощным сарказмом, а страсть...

Терра все равно не узнает.

Рейвен медленно выдыхает, стаскивает зубами перчатку и опускает ладонь на золотую макушку. Волосы Терры липкие от пота и крови, присыпанные пылью, грязные и колючие, но прикосновение к ним дарит Рейвен странное наслаждение.

Нерационально. Восхитительно. Почти бесконтрольно.

Рейвен гладит Терру по голове, перебирает слипшиеся прядки короткой челки, быстрыми прикосновениями ласкает края порезов. С пальцев течет светлая, невесомая сила. Лечить Терру легко и приятно – и так же легко и приятно коснуться упрямой морщинки, погладить позолоченные капельки веснушек, размазать по сухим губам остатки розоватого блеска.

Терра колючая, несдержанная, невоспитанная, но она не пытается быть мальчиком. Это привлекательно.

«Привлекательно», – мысленно повторяет Рейвен, мягко кладя большой палец на приоткрытые губы Терры. Это завораживает: сухое, царапающее прикосновение, жесткие края трещинок на ощупь похожи на мозоли.

Может быть, она могла бы исцелить и их тоже.

Может быть, ей не стоит. Терре подходит это шершавое, неровное, неправильное. Рейвен смотрит отстраненно и так же отстраненно представляет, как прижимались бы эти губы – не к грубой подушечке пальца, а, может быть, к запястью, к щеке или к шее.

К ложбинке между грудей, и взгляд из-под стрелок ресниц – дрожащий и ярко-синий.

Безопасные, прохладные мысли беззвучно тают, и тает отстраненность. Рейвен неловко ерзает, стискивая бедра и выпрямляя спину. Глухое, бессильное желание расходится по мышцам мягким зудом.

Нельзя ни спрятаться, ни закрыться, ни остановить – Рейвен сжимает пальцы в волосах Терры, так близко от собственной кожи. Ей хочется коснуться, прижать ладонь к напряженной промежности, довести себя парой движений.

Еще больше ей хочется, чтобы коснулась Терра. Терра – щекотное дыхание мурашками по бедру, в голове сладкая пустота и желтые злые вспышки, а между ног по-прежнему екает от каждой мысли. Рейвен стонет сквозь зубы и думает: «Как же я ненавижу».

Терру. Себя. Загнавшего их в угол Слейда.

Обвал. Обтягивающий костюм.

Рейвен перебирает причины – их бесконечно много, – и пытается не думать о том, как могли бы скользнуть по коже потоки магии. Незаметно для спящей Терры. Она не почувствовала бы даже дрожи.

Это глупо. Это мерзко.

Она не станет этим заниматься. Ей хватит выдержки. Терпения. Контроля.

Терра ерзает в полудреме, трется носом о ее бедро.

Ощущение завораживает и оглушает до стона, до дрожи внутреннего надлома, и все оно – почти осознанное, такое насыщенное, такое как будто нарочное. Пустота екает у Рейвен в паху долгой тягучей жаждой заполненности.

Время дробится под ее опущенными веками – и между сведенных ног.

Когда она открывает глаза, Терра смотрит на нее.

Рейвен кажется, что она знает, где преломилось время. Остановилось. Превратилось в патоку. Замерзло или сгорело в пепел там, где солнце сковало ее пальцы и волосы Терры.

В несуществующем времени желание не проходит, хотя должно – должно перелиться в страх? смятение? гнев? – но Рейвен все еще хочет Терру.

Отпечатки ее блеска на своей груди. Ее пальцы на своих бедрах. Взгляд снизу вверх – такой, как сейчас.

– Дрочишь на мой светлый образ? – выдает Терра с хриплым, полусонным смешком.

Щеки Рейвен обжигает румянцем, но внутренние мышцы согласно сжимаются в ответ на грубое словцо. Взгляд у Терры веселый и напряженный, и пальцы Рейвен выскальзывают из ее волос, когда она приподнимается.

– Дрочишь, – повторяет Терра, уверенно и как-то светло, и от этого тона Рейвен вдруг как будто выпадает из настоящего, застывает где-то над происходящим, видит как со стороны свою напряженную спину, сжатые губы, влажные бедра.

И Терру – пыль на щеках, нахально приоткрытый рот, растрепанное золото на свету, мягкий пепел в тени, шустрый язык слизывает с губ остатки блеска и осколки сладкой фантазии. Может быть, Рейвен хочет придумать языку Терры лучшее применение.

Язык Терры толкается в ее губы – поцелуй, они целуются?

Вместо блеска Рейвен достается сладкий привкус и утекающий сквозь пальцы контроль. Руки беспомощно сползают с острых плеч – локти, предплечье, ладонь опорной руки.

Терра прижимается к ней под причудливым углом – Рейвен выдыхает в поцелуй и помогает ей сдвинуться. Костюмы потрескивают там, где ткань цепляется за выступы. Рейвен прижимает ладонь Терры к своему бедру.

Дальше Терра справляется сама.

Сжимаясь на ее пальцах, Рейвен больше не ненавидит ни обвал, ни костюм, ни даже Слейда.

изображение

Это очень крэкопейринг с двумя второстепенными подружками Джейсона из Нью52-шных комиксов. Между собой они в каноне, понятное дело, ни разу не пересекались, но когда мне это мешало?
Изначально я хотела про них побольше-подольше, с расстановкой, чтобы посттравматика, нездоровые отношения, Изабель а-ля Харли Квинн... А получилось это :gigi:
И мне даже нравится.

Название: Бластер
Канон: New52!Red Hood and the Outlaws/New52!Red Hood and Arsenal
Автор: Магистр Йота
Бета: Archie_Wynne
Размер: драббл, 897 слова
Пейринг/Персонажи: Дуэла Дент (Дочь Джокера, Джей Ди)/Изабель Ардилья
Категория: фемслэш
Жанр: PWP, слегка драма
Рейтинг: R
Предупреждения: ООС в глазах читателя
Краткое содержание: Изабель знает не так много способов удержаться в реальности после боя.
Примечание: условный постканон для обеих линеек; все персонажи, вовлеченные в сцены сексуального характера, являются совершеннолетними
Размещение: нет

Пустая кобура обжигает бедро. Изабель дрожит только от осознания: она снова держит бластер в руках. Ей снова придется стрелять, если она хочет выжить. Черт бы побрал Джейсона Тодда со всеми его инопланетянками, безответственными гениями, сумасшедшими ученицами и привычкой перевешивать проблемы на окружающих.

Впрочем, не в Джей Ди проблема – пальцы привычно проверяют аккумулятор, рычаг подачи плазмы, семь непонятных бесцветных проводков и предохранитель, – проблема в тех, кто хочет ее убить.

Джей Ди – пушистый затылок, тощая шея, зеленая жилетка, монтировка в расслабленной руке – стоит на входе в переулок. Изабель бесшумно выдыхает и прижимается к кирпичной стене. Голоса где-то там, за поворотом, звучат все громче.

Ей нужно просто стрелять – если покажется, что Джей Ди не справляется. Никто не ждет, что она действительно будет бойцом. Джейсон не ждал. Джейсон просто хотел, чтобы она позаботилась о Джей Ди, пока та зализывает раны.

Изабель не замечает, когда появляется первый противник, а после не замечает ничего. Мир растворяется во вспышках-выстрелах, в криках и в смехе Джей Ди, в запахе паленой плоти и хрусте костей.

Ей кажется, что она закрыла глаза – но тогда бы она промахивалась.

Она не промахивется, и это крики и кровь, и запах, и чья-то боль, и чье-то безумие. Изабель стреляет, бластер гудит в ее руках, посылая зуд по плечам. Может быть, это страшно – белая пелена, сжатая пружина.

Может быть, это правильно – зажмурить что-то внутри.

Изабель жалеет, что это проходит, когда они с Джей Ди остаются в чертовом переулке вдвоем.

– Ха, – говорит Джей Ди, оборачиваясь и делая шаг в пятно фонарного света. – Ха.

С ее пальцев стекает кровь – пятна на монтировке, пятнышки на асфальте. Все дрожащее, хмурое, все – капель мартовской ночи, а глаза у Джей Ди дикие, мрачные, талый снег и полутьма, и больной разноцветный блеск.

Она такая – такая, кажется, беспомощная. Как будто сама удивляется.

– Джей Ди, – хрипит Изабель.

Голос у нее отчего-то сбивается, сердце стучит как безумное – оглушительно, гулко, холодно.

Реальность проскальзывает под равнодушной надуманной пеленой.

Кобура над бластером закрывается с острым щелчком. Джей Ди выпускает из рук монтировку. Асфальт встречает ее долгим, протяжным звоном, и звон сплетается с хрипом и полутьмой, звон становится музыкой – и в пятне желтоватого света Джей Ди как будто на сцене.

Она падает на колени.

Это не имеет значения, думает Изабель. Это не имеет значения – осколки улыбки и швов, помады и крови, и красного взгляда летучей мыши. Изабель тянется к Джей Ди, к ее изломанной прелести, к соленым от слез восковым губам.

Она знает не так уж много способов оставаться в реальности, и, черт, для них с Джейсоном этот когда-то работал. Губы. Руки. Слезы смахнуть с щеки и вплавить поцелуями в насмешливые скулы: мы живы.

Смотри на меня, Джей Ди, невыносимая страшная девочка, дочка Джокера, чьей бы ты на самом деле ни была. Чувствуешь – мы живы. Плевать на все остальное, на фонари и кирпичные стены, и пусть твои прикосновения осядут на бедрах тянущей бурой коркой, послушай, малыш, я не против – мы живы.

Нам можно. Поставим друг друга на ноги. Не размыкай объятий – ах, ты хочешь ниже, иначе, больше? Давай, да, ниже, иначе, больше: ладони на бедрах, шершавые поцелуи, – смотри на меня. Джей Ди, безумное чудовище, медовый отсвет в багровой пряди, смотри на меня, целуй, ни о чем не думай, и пусть в твоих глазах будет только мое отражение.

Изабель не замечает, когда Джей Ди приходит в себя, просто вдруг получается: взгляд ее сфокусирован, движения осознанны, пальцы пробегают вдоль позвоночника, ладонь ложится на ягодицы, почти мягко сжимает.

Почти хорошо, гул в крови становится мягче, нежнее, как будто ее странный адреналин становится – весь – возбуждением.

Мир сжимается до точки.

Изабель смотрит: родинка на подбородке Джей Ди, наполовину прикрытая грубым стежком, – и в следующую секунду ее подхватывает, кружит: лязгает крышка мусорного бака, металл прогибается под ее весом, Джей Ди привлекает к себе, вжимается между бедер и поднимает взгляд.

Синий глаз ее прищурен нахально, зеленый нежно распахнут, голос течет по венам сухой, задыхающейся насмешкой:

– Ты опасная штучка, принцесса.

Изабель думает: «Принцесса – это про другую девчонку», – а потом жмурится, кивает и подставляет горло.

Ласки Джей Ди – укусы, неловко лезущие под майку ладони сдвигают кружевные чашечки и жадно сжимают груди, губы прижимаются к соску через тонкую ткань, – словно выстрелы бластера: Изабель теряет дыхание, в крови снова как будто плещется белая беззвездная пелена и все то зажмуренное, сжатое внутри пружиной.

Пальцы Джей Ди вытесняют крики, кровь и еле слышный скрип плазмы, особенно когда она догадывается опуститься ниже, вырвать пуговицу, дернуть пулер, запустить ладонь под джинсы, стиснуть сквозь белье, дать притереться.

Изабель дышит в ее губы – искры звенят где-то вдалеке, поцелуи оглушительней стука сердца, а тело – тело выгибают дугой привычные жадные вспышки.

Жить. Дышать гарью. Заниматься любовью.

– Здорово? – спрашивает Джей Ди, когда Изабель замирает в ее руках, одновременно беззвучно крича и пытаясь поймать дыхание.

Склоняет голову к плечу – Изабель видит ее мазками, деталями: искры в разноцветных глазах, темные полосы стежков, пергаментная кожа мертвого Джокера, веснушки на шее, цепочка с чем-то черным, волосы красные-красные; багровый блик ложится на лицо, скрывая надорванный край чудовищной маски.

Когда-то Изабель хотела сорвать ее, разрезать вросшие в кожу швы, разделить Дуэлу и Джокера, разорвать их связь и оставить себе домашнее, теплое, какое-то очень кошачье – пушистый затылок на белой диванной подушке, узкие плечики под слишком большой футболкой.

Теперь Изабель ловит блик кончиком пальца, прижимает жесткий лоскут к персиковой коже, и думает: я зашью.

– Если с правильным человеком, – отвечает она невпопад.

Джей Ди смеется – ненормальная и правильная. У нее в голове, наверное, тоже крики и кровь, думает Изабель, отводя взгляд.

Еще она думает – моя очередь.

Кобура обжигает бедро, когда Изабель неловко опускается на колени.

изображение

Я увидела этот текст на английском. И написала его на английском. Потом перевела, конечно, но именно первый, английский текст я люблю больше. Мне больше нравится его построение, его идея, его концепция. Ну и, чего уж там, мне просто больше нравится, как этот текст ощущается там. Потому что, ну. Писать о чувствах на английском мне почему-то значительно проще.
Если что, посмотреть английскую версию можно на АОЗ.
Пейрингом как таковым я заболела после Инджастиса, Инджастис сделал мне хорошо всей концепцией их отношений (ну и фактом наличия у Харли ребенка, да). К тому же, чисто по комиксу мне очень долго и очень сильно хотелось, чтобы Дина прибила таки Супермена. Серьезно, самое большое разочарование комикса — их с Бэтменом хоровое неожиданное милосердие.
Ладно, а теперь сам текст :gigi:

Название: Все еще живы
Канон: Injustice: Gods among us
Автор: Магистр Йота
Бета: Котик
Размер: мини, 1800 слов
Пейринг: Харлин Куинзель (Харли Квинн)/Дина Лэнс (Черная Канарейка), упоминаются дети
Категория: фемслэш
Жанр: ангст
Рейтинг: R
Предупреждения: АU, в котором Дина таки пристрелила Супермена; ООС в глазах читателя
Краткое содержание: Дина не может жить без Черной Канарейки.
Примечание: ER; все персонажи, вовлеченные в сцены сексуального характера, являются совершеннолетними
Размещение: нет

Ночь была хорошая: темная, сладкая – и звезды на черном небе показались Дине почти серебряными, когда она вышла из дома.

Прохладный воздух коснулся кожи – недостаточно холодный, чтобы быть неприятным, но все же ощутимый. Дина машинально одернула куртку и усмехнулась от того, какую волну чувств это разбудило в ней: как дрогнули и напряглись мышцы, как чисто стало в голове, как застыл в горле высокий, опасный звук.

Было хорошо. Костюм – куртка, корсет, колготки, все такое почти наивное – как будто возвращал ту ее часть, которую она потеряла во время войны – вместе с Олли, Диком, Хэлом и Кларком. Дина сжала кулаки. Воспоминания, даже случайные, по-прежнему ранили.

Время не помогало.

Они все еще были живыми в ее голове, и не имело значения, что она убила Кларка – вместе с Суперменом. И то, что она видела падение Хэла. И то, что она стояла за плечом Бэтмена, когда они хоронили Дика и Оливера.

Иногда настолько живыми, что она даже говорила с ними – особенно с Кларком. Харлин говорила тоже. Порой Дина слышала ее голос за стеной, насмешливый и усталый, почти как у нее самой: «Вот видишь, парень в синем трико, мы все еще живы». Они варились в этом вместе, она и Харлин, и все эти вещи, которые они говорили себе и друг другу, были почти одинаковыми. Они вместе застряли на долбанной обочине жизни и просто пытались –

– Просто пытались, ладно?

Пытались быть обычными женщинами днем и самими собой – по ночам, когда Коннор и Люси засыпали в своих комнатах, и засыпал весь долбанный город. Темными, сладкими ночами Дина ненавидела его, этот чертов Пичвилль, который так легко превратился в тюрьму, как только она перестала нуждаться в безопасном убежище.

Харлин не была ключом, нет.

Скорее, она была кусочком убийственно-синего неба в ее окне, лучшей и единственной возможностью быть чем-то большим, чем просто Дина. Быть Черной Канарейкой – такой, какой она была раньше.

То есть, Харлин была ее личным суперзлодеем, ее Харли Квинн, долбанным арлекином на харлее, ее идеальным противником, да. Но, если они сражались, это было только между ними. Никаких подлых приемов, никаких заложников, никакой Лиги и покой в доме, где живут их дети.

Они сражались, а не пытались сломать друг друга, и это было чуть ли не самой важной вещью в новой жизни Дины. С некоторым сожалением она признавала: порой даже лучшей, чем Коннор. По крайней мере, это приносило гораздо больше острого, сиюминутного удовольствия.

Она любила сына, но и Харли – тоже.

И, конечно, Харлин. Все их знакомые в этом чертовом городе знали: Дина без ума от своей жены. Их история – история семейства Куинзель (потому что «Куинзель» это немного как «Куин», шутили они, когда хватало сил шутить) – не была чем-то странным. Их мужей казнили как врагов режима, и они остались одни, со своей болью, и с трудностями, и с детьми – и буквально спасали друг другу жизни в том месиве, в которое превратился мир.

Они заключили брак, когда все окончательно устаканилось, и убрались подальше от Готэма – быть нормальной семьей с нормальной жизнью.

Хорошая работа – психиатр и учительница начальных классов.

Умные и милые дети – даже если Люси пыталась что-нибудь стащить, или играла с огнем, или заставляла друзей одевать машинки в балетные пачки.

Секс раз в неделю, в тишине, за закрытой дверью – как в любом доме, где есть дети.

Все, как полагалось порядочным, обыкновенным женщинам.

Долго это продолжаться, конечно, не могло.

Дина не чувствовала себя живой без Черной Канарейки, но у мира не было для Канарейки глобальных дел с тех пор, как Супермен умер, а Пичвилль с успехом обходился шерифом и десятком крепких полицейских.

После войны тихие местечки стали еще тише.

Канарейка нужна была только Дине и Харли. И это было чем-то гораздо более важным чем то, что они показывали соседям каждый долбанный вечер.

Это было тем чувством, которое Дина испытывала, стоя под окном их спальни и изучая следы, которые оставила Харли, пока ее тело припоминало, как правильно двигаться. Дышать. Замирать на месте, скрываясь в тенях.

Дина выпрямилась.

С самого начала, это было чем-то большим, чем просто игра, и эта мысль окатила Дину прежним, полузабытым жаром и той странной смесью напряжения и предвкушения, которая всегда приходит перед боем.

Пружина, которая была в ней всегда, которая сжималась с каждым днем нормальной жизни все туже, наконец сжалась предельно, оставив ее взведенной, как долбанный курок.

За прошедшее время она поняла, что сладкие, темные ночи влияли не только на нее – Харлин менялась тоже, скидывала излюбленную маску спокойной, холодноватой дамы и превращалась в Харли.

Горячую. Неуемную. Сумасшедшую.

Такую же безумную, как и Дина.

Ночи действовали на них не хуже тех самых химикатов.

Дина хмыкнула, в последний раз посмотрела на следы и прикинула направление: на юг, к побережью. Очень хорошо, с учетом того, что Гарри Траммлинг из дома напротив в очередной раз устроил долбанную вечеринку. Дина проводила взглядом искры взмывшей над чужим домом петарды и повернулась к роще.

Звуки музыки таяли за ее спиной, постепенно сменяясь более подходящими: птичьими трелями, свистом ветра и, в какой-то момент, шелестом песка. Дина двигалась медленно, сканируя пространство на пределе возможностей.

Пару недель назад Харли подловила ее, отвлекла и напала со спины, и Дине действительно не хотелось повторения.

Она остановилась на границе рощи и дикого пляжа, осмотрелась. В лунном свете Дина видела светлый, почти белый песок, крупные плоские камни и темно-зеленые линии на гребнях волн. Все выглядело милым и мирным, но напряжение, больше похожее на предчувствие, сжимало Дину так, как будто кто-то стоял за ее спиной.

Она открыла рот и тут же закрыла его. Проблема была в месте. Она – они – отошли от города максимум на милю, и Дина просто-напросто не могла использовать Крик.

Во время войны она думала, что утратила его навсегда, но после смерти Супермена дар неожиданно вернулся – разрушительный, опасный и почти такой же неконтролируемый, как в первые дни.

Сейчас ей требовалось как минимум три мили, чтобы кричать без опасения навредить кому-то.

«Еще одна причина оставаться в стороне», – подумала она. Мысль прозвучала в ее голове голосом Бэтмена.

Дина хмыкнула и медленно повернулась к роще. Она должна была что-нибудь сделать. Хоть что-то – раздразнить Харли, сломать ее игру, перехватить инициативу, вычислить ее, выкурить и атаковать.

Напряжение волнами расходилось по мышцам. Она потянулась, наклонилась и громко сказала:

– Ладно!

Она напряженно вглядывалась в темноту между деревьями, рукой пытаясь нащупать что-нибудь – ветку, камень?

– Ладно, – повторила она чуть спокойнее, но так же громко. – Я знаю, что ты здесь, так что давай, долбанный ты арлекин! Давай, сыграем сегодня по-честному!

Она ждала знака: тени, отзвука движения, чего угодно. И она получила его. Это не было чем-то реальным, скорее, предчувствием, выросшим из проведенных вместе лет, но она почти почувствовала, как Харли делает крошечный шажок, почувствовала себя в этом шаге, почти увидела мир глазами Харли – и метнула камень.

Ветки дрогнули, Харли громко выдохнула, выругалась на вдохе и вылетела из кустов, а Дина попыталась перехватить ее прежде, чем она рванет к морю. Они столкнулись на середине шага, сцепились как кошки, и Дина почувствовала, как инстинкты берут в ней верх, как тело выходит из-под контроля застывшего разума, и действует без учета усталости, крови, боли, и это было остро и сладко – их скорость и сила, и каждый сочный, уверенный удар, каждый пинок, каждая горячая вспышка внутри.

Больно, хорошо и свободно, вот как ей было драться с Харли, и это гудело внутри набатом даже когда Харли оседлала ее бедра и прижала за горло к земле.

– Довольна? – пробормотала она, сплевывая кровь, и Дина показалась себе огромной и нереальной, когда вывернулась из ее захвата и с рыком ударила снова.

Она умела бить, и Харли умела бить тоже, но они катились по пляжу, почти забыв о навыках, и Крик вибрировал в горле у Дины, зрелый, готовый сорваться, уже звучащий в ее крови, и все, что осталось в ней разумного – взгляд Харли и ее губы, вишневые и окровавленные, вдруг прижавшиеся к ее губам, и ее рука на бедре.

Крик превратился в стон, обычный человеческий стон, который Харли как будто проглотила – прямо с ее губ, и это вдруг ударило что-то внутри, как будто второй раз за ночь перебросило за грань – только теперь обратно, выкручивая все рычажки до максимума.

Дина почувствовала все: песок во рту и камни под спиной, вес Харли и все полученные удары, – и все это слилось в чертов длинный, измученный стон.

Она ненавидела, когда все заканчивалось так. Когда руки Харли превращали ее злость в тянущее, горячее возбуждение, когда она – сверху, растрепанная, разноцветная, глаза безумные и тоскливые, а губы – кипяток и улыбка, и Дина перед ней почти беспомощная.

– О, сладкая, – протянула Харли, – сегодня моя ночь.

Она наклонилась, и Дина увидела песчинки на ее губах, каплю крови в уголке, и эти губы прижались к ее шее. Харли ловко потянула молнию вниз, распахивая куртку и касаясь открытой груди над чашечками корсета, и, может быть, умом Дина понимала, что здесь не место и не время, но адреналин пополам с веселой, горячей злостью все еще кипел в теле, сбивая дыхание, а Харли нахально лапала ее, не пытаясь даже раздеть.

– Ч-черт, – пробормотала Дина, когда она все-таки запустила ладони под чашечки корсета.

– Хочешь, чтобы я остановилась, сладкая? – рассмеялась Харли, и это был ее знаменитый смех: часть боли, две части безумия, три части тоски и щепоть любви. И это было какой-то долбанной магией, то, что этот смех делал с Диной, этот чертов смех и все чувства, безумные и прекрасные одновременно, и глубокий, горячий взгляд Харли, и это ее «сладкая».

Похоже на то, как Олли говорил: «Птичка», – больно и прекрасно само по себе, и Дину прошибло дрожью – до стона, до выгнутой спины, до сомкнутых на бедрах у Харли коленей.

– Вот так, сладкая, – пробормотала Харли, и ее мягкие, горькие губы прижались к губам Дины.

И это был один из тех долбанных поцелуев, которые она ненавидела и обожала, с гневом и тоской, и отвратительной уверенностью, и всеми теми чувствами, которые они прятали в самых темных углах сознания, и это каждый раз казалось мучением – позволять это Харли и позволять себе отвечать с той же голодной жаждой, с укусами, с ударами, с расцарапанными в кровь плечами.

– Ох, – простонала Дина, и перекатилась по песку, не разжимая объятий, нависла над Харли и поцеловала снова, коротко и жадно, и прижала ладонь к ее животу, прямо над пряжкой.

Харли дрогнула и засмеялась, тихо и откровенно, и это отозвалось в Дине так глубоко и резко, до сдавленного стона, и в эту минуту Харли с потрясающей ловкостью выскользнула из ее рук, сдвинулась, закидывая ногу Дине на бедро и прижимаясь тесно-тесно, притираясь лобком к лобку, и даже сквозь четыре слоя одежды этого хватало для горячей дрожи, и стонов, и сжатых кулаков, и ритма – почти такого же, как в драке.

Это было грубо, и жестко, и почти болезненно. Пару раз они сбивались, но, когда они обе кончили – все еще наполовину одетые, без контакта кожа к коже, – Дина чувствовала себя больше, чем просто живой.

С ладонью Харли на щеке, с ее прямым взглядом, с отзвуками гнева и возбуждения во всем теле, она, наконец, расслабилась. Злая пружина, сжатая в ней, постепенно выпрямлялась, и как будто даже стало легче дышать.

– Эй, сладкая, – тихо сказала Харли, – Мы обе в порядке. Мы обе живы. Мы это мы.

– Вот теперь в точку, – пробормотала Дина.

Харли негромко рассмеялась – и это была только тень ее настоящего смеха.

изображение

Я слегка правила этот текст для руфема, так что эта версия слегка отличается от той, что в выкладке. На самом деле, я заменила всего пару оборотов на, э, менее откровенные. Имхо, с фокалом Дианы анатомические подробности слегка не смотрятся, да.
Часть читателей говорила, что текст мимими и очень романтичный. На мой взгляд, нифига. То есть. Сама я была уверена, что пишу чуть ли не дарк с изнасилованием, но просто не глазами жертвы. Может быть, дело в сеттинге — сеттинг Флэшпойнта жутковат. Фактически, это такое "за пять минут до конца света".
Для понимания матчасти и атмосферы предлагаю глянуть вот этот фрейм. Ну, или две мини-линейки: "Флэшпойнт: Лоис Лейн и Сопротивление" и "Флэшпойнт: Чудо-женщина и Фурии".

Название: Человеческая девушка
Канон: Flashpoint
Автор: Магистр Йота
Бета: Allora
Размер: мини, 1447 слов
Пейринг/Персонажи: Диана Принс (Чудо-Женщина)/Лоис Лейн
Категория: фемслеш
Жанр: драма
Рейтинг: R
Предупреждения: спойлеры; закадровая смерть персонажа; ООС в глазах читателя
Краткое содержание: Война не заканчивается никогда.
Примечание: все персонажи, вовлеченные в сцены сексуального характера, являются совершеннолетними
Размещение: нет

Доспех без знаков отличия не скрывает ни ее стать, ни командирские повадки, но на улицах ее, по крайней мере, не узнают. Принимают за одну из Фурий, должно быть, — Диане почти все равно. Главное, в городе рядом с ней нет советниц и советчиц.

Не нужно принимать решения. Можно просто смотреть по сторонам. Вот поднятые Террой Марков подземные парковки, вот останки станции метро: пути сплющило, платформу приподняло, и теперь по ней ходят, как по проспекту.

Диане нравится ее Новая Темискира — место, где она собирает причудливую мозаику разных цивилизаций, — и нравится ее народ. Амазонки, человеческие женщины — здесь они почти не отличаются друг от друга.

Каждая ей как сестра. Каждая заслуживает лучшей судьбы: эта, светловолосая с цветком за ухом, эта, в шлеме с красным хвостом, эта, в накидке с эмблемой медиков, эта, красивая...

Красивая, мысленно повторяет Диана, замедляя шаг. Надо же, красивая.

Она — «красивая» — стоит у обочины, нагнувшись. Пытается застегнуть сандалию, кажется. Диана засматривается на ладные округлые бедра, прямые ноги. Тело девушки не развито так, как тела сестер-амазонок, но для человека она, должно быть, в отличной форме. Это пробегает по краю сознания: Диана захвачена чужой красотой — острой и как будто немного чуждой.

Девушка под ее взглядом выпрямляется, не выпуская из рук ремешка. Диана вздыхает и больше не думает ни о чем: пересекает улицу и без слов опускается перед девушкой на колени, как может мягко отбирает ремешок. Та вздрагивает и замирает.

Диана пробегается пальцами по застежкам, подтягивает почти незаметные крепления — сандалии девушке великоваты, под перекрестьями наливаются красным воспаленные полосы, — идет от пальцев вверх, к узкой щиколотке, к упругой икроножной мышце, застегивает пряжку и поднимает взгляд.

Девушка смотрит на нее тоже — сверху вниз — и, кажется, все понимает правильно.

...


У нее комната в коммуне, на двенадцатом этаже — Диана вешает перевязь с мечом на опасно поскрипывающий крючок и проходит к окну. Раньше она не была на самом краю города. Теперь это почти любопытно: пыльные высотки, бывшие когда-то отелями, всюду серые недружелюбные окна, совсем невдалеке — обрыв.

Видно новое море.

От этого ноет в груди — как-то долго, протяжно, в такт крику чаек.

Диана отворачивается. Смотрит на девушку — та сидит на краешке кровати и медленно раздевается. Пальцы путаются в застежках хитона, на полу, у ног, пара браслетов: стандартный наруч и что-то крупное, металлическое.

Странное украшение. Диана поднимает его, взвешивает на ладони — тяжелое — и опускает со вздохом в ответ на протестующий вскрик. Девушка поджимает губы, смотрит из-под рваной челки настороженно, зло, и Диана поднимает руки в вечном открытом жесте.

Она пришла не обижать эту девушку — ее хрупкую красоту, ее изломанную войной душу. Она пришла ее любить.

Любить, думает Диана, расстегивая ремни своего нагрудника. Многие ее сестры любят человеческих девушек. Таких непохожих. Таких беспомощных. Таких, наверное, нежных. Таких, которых хочется защищать.

Ради которых хочется быть мудрее.

Девушка выпутывается из полотна хитона, сбрасывает сандалии, щелкает застежкой стандартного серого бюстгальтера. Диана перешагивает через упавшую к ногам тунику и тоже присаживается на край кровати, вплотную к девушке.

Та не отстраняется, но как будто каменеет: вся прямая и напряженная. «Что же ты, глупая, — хочет сказать Диана. — Не бойся. Тебе я точно не враг».

Вместо этого она чуть наклоняется и целует девушку — как может мягко.

...


Диана возвращается во дворец затемно: проходит в свой кабинет, садится и долго-долго смотрит куда-то в пространство. Мыслей у нее в голове нет, нет и отсвета долгого, выматывающего удовольствия, который должна была бы оставить ночь.

Ее тело, кажется, не помнит ничего. Зато помнит она сама: беззащитный синий взгляд, темные пряди на простынях, мягкая грудь, горечь на языке и удивленный вскрик, когда девушка понимает, что Диана делает.

Еще она помнит: луна заглядывает в окно, и в бледном свете лицо на соседней подушке неожиданно кажется хмурым, решительным.

Среди утренних документов Диана прячет подписанное прошение о переводе седьмой женской коммуны в другой корпус, поближе к центру. Так будет лучше, правда, — даже если она никогда больше не придет к этой девушке.

...


Она приходит: теперь крючок под перевязью надежный, отопление в комнате работает, а в окне виден кусок Трафальгарской площади, уже не центральной, но по-прежнему красивой и чистой. Это гораздо, гораздо лучше моря.

Серого, опасного, бесприютного.

Диане нравится.

Девушка неторопливо раздевается.

— Стой, — просит Диана, опуская ладонь на ее плечо. — Как тебя зовут?

Она оборачивается. Влажная темная прядь — Диана, видимо, выдернула ее из душа, — липнет к острой скуле, в синих глазах горит что-то жесткое, напряженное, как будто искра, отзвук чего-то большего, и от этого большего Диане вдруг хочется сделать шаг назад.

Как будто эта девушка способна ее напугать — ее, королеву Диану.

Ее, безымянную амазонку.

— Называй как хочешь, — говорит девушка как будто равнодушно.

Диана кивает и изо всех сил старается не смотреть ей в лицо. Благо, есть на что отвлечься: с волос девушки капает, каждая капля прокладывает дорожку на чуть тронутой солнцем коже, каждую дорожку хочется повторить.

Пальцами. Губами. Языком.

Девушка не сопротивляется.

Диана не думает о том, что стоит придумать для нее имя.

...


У девушки мягкие руки, не привыкшие к оружию. Что она делала этими руками? Держала блокнот и ручку, стучала пальцами по клавиатуре, носила бесполезные бумажки, ласкала член своего мужчины?

Занималась чем-то совершенно бесполезным, должно быть, если до сих пор не устроилась в гражданские части. Диана не хочет думать иначе: занималась чем-то, к чему ее теперь никогда не подпустят.

Ей так спокойнее — переплетать пальцы девушки со своими, мягко поворачиваться к ней, целовать податливо приоткрытые губы, гладить нежную кожу: короткий, неожиданно светлый пушок, маленький шрам на ребрах, россыпь родинок на бедре.

Девушка разводит ноги, и Диана касается пальцами ее лепестков. Она теплая, влажная, одновременно расслабленная и правильно напряженная — она стонет, когда Диана берет ее, и двигает бедрами навстречу.

Вскрикивает, когда Диана касается языком сокровенных мест.

Диана любит ее за то, что не думает в этот момент ни о чем.

...


Они встречаются на улице, возле дома сирот. Диана видит ее стоящей у забора и просто не может не подойти, не остановиться за ее спиной, не обозначить свое присутствие коротким поцелуем в плечо — девушка даже не вздрагивает, только кивает: узнала по шагам.

Они обе смотрят: две девочки дерутся на игрушечных мечах, еще три играют в догонялки, одна качается на качелях, сколько-то — целая группа, — липнут к молодой амазонке в простом нагруднике.

Диане тепло, несмотря на промозглый ветер, — и хочется взять свою девушку за руку.

Девушка улыбается в ответ на прикосновение, и сама переплетает их пальцы. Диана смотрит на нее: высокий хвост дрожит на ветру, дрожат шея и плечи, — но не отвлекает. Может быть, в эту секунду в голове у девушки что-то меняется.

Может, теперь она поймет.

Когда девушка, наконец, поворачивается к ней лицом, Диана замечает: она плачет, — и не находит ничего умнее, чем спросить.

— Да, — кивает девушка и добавляет с хриплым смешком: — Еще не разучилась.

— И не должна, — твердо отвечает Диана.

Она сделает все, чтобы такие девушки имели право плакать, если хотят.

...


Однажды, поднимаясь с постели в сером предрассветном сумраке, Диана замечает: девушка не спит.

Девушка замечает, что она замечает, — приподнимается на локте, смотрит почти что с вызовом. Диана отвечает улыбкой. К этому они обе привыкли, и она уже надеется: однажды за этой фальшивой наглостью она увидит девушку настоящей.

— Как же мне осточертела война, — говорит девушка без выражения, но как будто со скрытым желанием получить ответ.

Ее внимательный взгляд упирается Диане между лопаток, как будто дуло пистолета. Пистолет, думает Диана, оружие слабых. Но ее девушке он бы подошел.

— Скоро она закончится, — обещает Диана.

Не чтобы разбить тяжелую тишину, нет. Она действительно верит: скоро война закончится. Не может не закончиться. Она отомстит атлантам за все: за гибель матери, за поруганные надежды, за Темискиру, за европейские города, даже за того мальчика, из-за которого девушка по ночам плачет, — и тогда...

Тогда все закончится.

— Война не заканчивается никогда, — говорит девушка.

Диане хочется назвать ее дурной — она уходит с этой мыслью.

...


Когда Диана приходит к ней в следующий раз, дверь заперта. Она ждет полчаса, час и еще, пока в конце коридора не появляется пухленькая комендантша. Она из местных, кажется: прячет взгляд, руки за спину, вся поза такая... загнанная?

Почему-то становится неприятно

Комендантша останавливается рядом, дергает плечом, неловко оправляет хитон — он на ней смешной. Одежда атлеток и бегуний не подходит тихим, домашним старушкам, прожившим жизнь без оружия.

Без войн.

Диана вздыхает.

— Вы, — говорит комендантша куда-то в пол, — вы ведь к четыреста семьдесят восьмой? Простите, что я по номеру, память уже не та, на имена-то. Ушла она, вы не ждите. Документы на выписку оформила.

Диана не спрашивает, куда, — знает и так.

Три дня назад она подписала приказ о вербовке гражданского населения.

...


Ее зовут Лоис Лейн. Звали — об этом говорит каждый экран. По всему миру, если Диана правильно поняла размах. Теперь, какую-то долгую минуту, она даже уважает Лоис.

Хрупкую, беззащитную, нежную Лоис — подрагивающие пальцы, беспомощный взгляд из-под ресниц, след браслета на узком запястье; маленькую американскую сучку Лоис — Гера, это почти смешно! Почему сестры убили ее? Почему у нее нет шанса поставить Лоис рядом с собой?

«Сейчас об этом нельзя», — думает Диана. Пальцы смыкаются на рукояти меча.

Время мыслей, тоски и скорби настанет после войны.

Никогда, говорит что-то внутри Дианы.

Теперь она с этим согласна.

@темы: фанфик, ЗФБ, DC

URL
Комментарии
2017-04-09 в 16:52 

Четырнадцать прав
"Shoulder-throw, hip-throw, and of course, the best is Mr. Han-thr..." // imagine!
через фем-обзоры
Читала "Бластер" и "Человеческую девушку" на Руфеме какоридж, очень понравились :hlop:
По "Бластеру" и не скажешь, что это крэк, такой вполне себе боевой дуэт) А можно поподробнее про Изабель? Про Джей Ди гугл хоть что-то рассказал...
"Человеческая девушка" действительно жутковатая. И спасибо за фрейм, и правда помогло лучше предоставить атмосферу)

2017-04-09 в 19:15 

Магистр Йота
"- Говорят, твой фандом умер. - Что мертво, умереть не может."
Четырнадцать прав, спасибо за отзыв, рада, что работы понравились :sunny:

Изабель — проходной персонаж в "Красном Колпаке и Отбросах", стюардесса, которую заглавный персонаж пригласил на свидание. Немного о том, почему это было скверное свидание.
Визуально это выглядело примерно так.

"Человеческая девушка" действительно жутковатая.
Очень приятно слышать)

URL
2017-04-09 в 23:49 

Четырнадцать прав
"Shoulder-throw, hip-throw, and of course, the best is Mr. Han-thr..." // imagine!
Магистр Йота, да уж, незабываемое свидание! :-D За визуализацию отдельное спасибо)

   

Mind(s)

главная